Мика Валтари - Турмс бессмертный

Спартанец погладил пса по голове и дружески заговорил с ним, обещая, что, как только он, Дориэй, заполучит собачью корону, он будет дарить Кримиссу еще более красивых девушек, чем пес получал прежде. Священная собака, тяжело дыша, легла у его ног, чтобы отдохнуть после недолгого бега. Она хитро косилась на блестящую шеренгу сегестянских гоплитов, морщила нос и щерила свои желтые зубы.

Фокейцы не увидели в этой сцене ничего необычного, зато юноши из знатных родов Сегесты очень разволновались. Раздались крики изумления, и сам царь снизошел до того, чтобы свистнуть собаке и призвать ее вернуться, так как понял, что его счастье вот-вот ускользнет. Но собака притворялась, что не слышит царского свиста и зова своего проводника, а продолжала нежно смотреть на Дориэя и облизывать его окованные металлом сандалии.

Я тоже наклонился и погладил собаку по спине, и она лизнула мне руку в знак расположения, однако Дориэй рассердился и велел оставить собаку в покое — это была его добыча, и я не имел к ней никакого отношения.

Сегестяне до смерти перепугались, когда увидели, что простолюдины осмеливаются убивать их собак. Они начали звать их обратно, а дрессировщики, забыв о себе, бегали по полю брани и пытались взять своих питомцев на поводки. Желая пощадить чувства Кримисса, Дориэй запретил убивать четвероногих воинов, но взбунтовавшиеся жители Эрикса не могли сдержать себя.

И вот Дориэй обратился к священной собаке и приказал ей оставаться на месте и охранять надгробный памятник его отца. Правда, это были останки некоего Филиппа из Кротона, а вовсе не родителя Дориэя, но спартанец, по всей вероятности, забыл об этом. Собака положила голову на передние лапы и закрыла глаза. Тогда Дориэй окинул взглядом фокейцев, дал знак Дионисию и ударил по щиту, велев начать наступление. Мы двинулись к сегестянским гоплитам, и я ни на шаг не отставал от Дориэя, следя, чтобы он меня не обогнал. Когда Дионисий из Фокеи понял, что наступила решительная минута, он заткнул веревку за пояс, схватил щит и меч и поспешил занять место справа от Дориэя.

Ни Дориэй, ни Дионисий не оглядывались. Мы трое шли плечом к плечу и все больше торопились, потому что каждый из нас боялся отстать от двоих других; Дориэя подгоняло чувство собственного достоинства, что его не зря считают славным воином, меня — тщеславие. Но более всего Дориэй опасался того, что мы обгоним его хотя бы ненамного, поэтому вскоре мы перешли на бег. За нашими спинами раздавались воинственные крики фокейцев и топот ног пытающихся догнать нас людей. Судя по грохоту барабанов, сиканы тоже старались не отставать, да и повстанцы из Эрикса неслись следом за нами.

До гоплитов было около двухсот шагов, и это расстояние уменьшалось куда быстрее, чем я могу это описать. Однако я все же полагаю, что не было в моей жизни пути длиннее. Я очень боялся и спасался только тем, что неотрывно смотрел вниз, на кончики пальцев ног. Я не поднимал глаз до тех пор, пока не услышал крик Дориэя, который призывал меня прикрыться щитом от копий, полетевших в нас. От тяжести вонзившихся в щит вражеских копий моя рука едва не опустилась, а одно острие; даже ранило меня, хотя тогда я этого не заметил. Я как раз пытался стряхнуть копья со щита, когда увидел вдруг блеск меча Дориэя, который ловко разрубил древки, так что я успел закрыться сразу полегчавшим щитом прежде, чем мы столкнулись с гоплитами.

В вихре борьбы пересыхает горло, сжимается сердце и человека охватывает какое-то упоение, не позволяющее ему чувствовать боль от ран. Когда наши щиты ударились о щиты сегестян, Дориэй, Дионисий и я уже знали, что сейчас нам наконец-то окажут яростное сопротивление. Несмотря на силу нашей атаки, мы не смогли взломать их ряды — они только выгнулись назад.

Я совершенно уверен, что во время битвы невозможно предугадать ее течение и тем более исход, ибо люди слишком заняты спасением собственной жизни в многочисленные решительные минуты. Мы нападали так стремительно, что некоторые гоплиты, стоявшие в первом ряду, дрогнули и чуть-чуть отступили, потащив за собой при этом всю шеренгу, ибо щиты сегестян вплотную примыкали друг к другу. В итоге нам удалось атаковать и следующую шеренгу, а фокейцы не отставали от нас ни на шаг; вскоре началась схватка на мечах, один на один.

Сегестяне никогда не отличались особой смелостью, но они были в бешенстве из-за гибели своих любимых лошадей и собак, так что являли собой грозную силу. Они сражались за свое имущество и свои земли и намеревались погибнуть, но не уступить чужестранцам. Поэтому они бесстрашно дрались, ни на миг не забывая об убитых бессловесных любимцах. Но куда более опасными противниками были тренированные и закаленные в многочисленных состязаниях атлеты, привыкшие развлекать своих хозяев, показывая им чудеса силы и ловкости.

Дионисий криками подбадривал своих людей:

— Фокейцы, еще наши предки бились на этом поле, и здесь даже стоит один наш надгробный памятник! Думайте же, что вы у себя дома сражаетесь за свою жизнь!

И еще он кричал вот что:

— Фокейцы, быть может, слава — это и не очень важно для вас, но не забывайте, что вы сражаетесь за ваши сокровища! Видите этот сброд из Эрикса? Он только и мечтает погрузить наше добро на ослов и мулов и забрать его себе — если, разумеется, нас сейчас одолеют!

Измученные фокейцы издали такой крик бешенства, что сегестяне на какое-то мгновение в недоумении опустили мечи. Дориэй же глянул в небо и воскликнул:

— Слушайте, слушайте! Это шумят крылья богини победы, которая благоволит к нам!

Он сказал это в тот короткий миг тишины, который знаком участникам любого сражения. Может быть, это всего лишь кровь шумела у меня в ушах, но мне показалось, что где-то высоко над нашими головами шелестят огромные крылья. Фокейцы тоже слышали этот звук — так, по крайней мере, они потом говорили.

Дориэя охватил какой-то прямо-таки сверхъестественный восторг, силы его многократно умножились и никто уже не мог устоять пред ним. Рядом со спартанцем продвигался вперед Дионисий. Нагнув по-бычьи шею, он топором прорубал себе путь, а за ним шли фокейцы, думавшие только о своих сокровищах и поэтому ненавидевшие гоплитов Сегесты — как препятствие между собой и своей добычей. Короче говоря, вскоре мы прорвали ряды воинов, а легковооруженные солдаты сразу же в панике бежали, распугивая лошадей и опрокидывая псарей, которые от неожиданности выпускали из рук поводки, так что собаки, почуяв свободу, принимались кусать всех подряд.

Наша атака застала врасплох также и царя Сегесты, так что он не успел куда-нибудь скрыться. Дориэй мгновенно убил его, и тот даже не защищался. Шлем с собачьей короной покатился по земле, и Дориэй, схватив его, поднял высоко над головой, показывая всем окружающим.

Впрочем, сегестяне не слишком-то ценили своего царя и его собачью корону. Куда больше, чем гибель властителя Сегесты, их испугало поведение Кримисса и его явное расположение к Дориэю. Но фокейцы всего этого не знали и издали триумфальный клич, не обращая внимания на то, что гоплиты начали смыкать за ними свои ряды, а путь к городу был загорожен боевыми колесницами и легковооруженными воинами.

И тут со стороны Сегесты раздались громкие испуганные крики. Оказывается, возничие боевых колесниц, стремясь отвести дорогих животных в безопасное место, резко повернули упряжки, безжалостно давя при этом отступавших солдат. Они кричали, что все потеряно и город пал. Люди на стенах Сегесты уверились, что битва проиграна, поскольку увидели, что многие удирают, а колесницы возвращаются в город, неожиданно напали на немногочисленных стражников, отобрали у них оружие, заперли ворота и объявили город своим.

Потеряв царя и поняв, что Сегеста восстала, представители знати прервали битву и собрались на совет. Мы же тем временем уже добрались до городских ворот, причем никто даже не пытался нам помешать. Каждый из бывших защитников думал только о спасении собственной шкуры, и, убегая, они сбивали с ног и топтали друг друга. Достигшие городских стен умоляюще тянули вверх руки и уверяли, что их насильно заставили воевать и что они, конечно же, на стороне восставшего народа. Некоторых, кричавших особенно убедительно, втягивали на стену; весьма невысокая и глиняная, она лишь кое-где была укреплена камнями и деревянными кольями.

Говоря о населении Сегесты, я имею сейчас в виду богатых купцов, ремесленников и владельцев мастерских, у которых были рабы и ученики. До сих пор их голоса мало что значили, так как Сегестой и всем Эриксом правили землевладельцы и представители знатных родов, к которым власть переходила по наследству. Они привыкли выбирать кого-то из своих носителем собачьей короны. Однако местные жители не имели ничего общего с безземельными работниками и пастухами, которые шли за нами.

Возле ворот мы остановились, чтобы стереть кровь и перевести дух. Дориэй ударил краем щита в створку и потребовал, чтобы его впустили. При этом он надел собачью корону, желая показать всем, кто теперь царь Сегесты. Корона была мала ему, и он то и дело поправлял ее, ругая местных уроженцев за их крохотные головы. (Сегестяне и собак разводили каких-то особых, с маленькими головками.)