Питер Грин - Смех Афродиты. Роман о Сафо с острова Лесбос

Последовало продолжительное молчание. «Зачем мне спорить или колебаться? — беззвучно спрашивала я саму себя. — Это неизбежно. Неизбежно с первого мгновения нашей встречи. Не знаю, люблю ли я этого человека и способна ли вообще полюбить его. Но я ему доверяю. Это уже кое-что. И теперь, вот здесь, я нуждаюсь в нем. Возможно, он способен дать мне то, что для меня столь же драгоценно, как живое дыхание: благополучное возвращение домой, о котором я молилась так часто и безнадежно.

Возможно, я колебалась, потому что на меня тогда слишком многое свалилось. Чем придется мне отплатить, ему взамен? Вдруг у него чисто эгоистические соображения — тогда я, даже находясь в таком вот неопределенном положении, не смогла бы выйти за него замуж. Возможно, меня пугало то, что он ставит меня в положение, когда я вынуждена взвешивать свой выбор. Ведь на весах лежало не что-нибудь, а самые глубинные движения моего сердца.

Последний мост впереди. Последние колебания.

— Я все еще в трауре, милый Церцил.

— Но ведь достаточно будет и помолвки.

— Помолвки часто нарушаются.

— С несчастными последствиями.

— Браки тоже не всегда счастливы.

— Но ведь и жизнь тоже не всегда бывает счастливой, — улыбнулся Церцил. — Но не отказываться же из-за этого от жизни!

— Все же порой бывают искушения…

— Вот их и нужно преодолевать. Терпением и пониманием. Я ни о чем тебя не попрошу, ни на каких своих правах не буду настаивать. Что ты вольна будешь дать мне, то и мое.

— Это что… Обет?

Он кивнул. Солнечные лучи упали на концы его густых волос, и они засияли, точно горячее золото.

Я стояла онемевшая, точно во сне. Губы мои шевелились, обрамляя слова, но сама я едва слышала их. Только мгновенно изменившееся выражение его лица и неожиданно сжавшиеся пальцы подсказали мне: слова, которые я беззвучно прошептала, дошли до его сердца.

Глава двенадцатая

Право, смешно. Я и в самом деле теряю всякое чувство меры. Кто догадался бы из всего того, что я тут понаписала, что Церцил, без всяких исключений, самый умный, симпатичный и- веселый мужчина из всех, кого посылала мне счастливая судьба. Прочтя о том, как я стала его женой, иные подумают, что я выступила в роли Ифигении, которую принесли к жертвеннику в Авлиде[115]. Ничего нет на свете более далекого от истины.

Перечитала написанное — и сама удивилась, сколько же я допустила недобросовестности, которая проникла почти в каждый эпизод. Какого невинного, чистенького, маленького гения я из себя корчу, сочиняя словесный автопортрет для потомства! Когда я попыталась дать ему оценку, то едва могла угадать себя в изображенной мною особе — всецело преданной своему искусству, совершенно безгрешной, даже когда речь идет о плотских страстях, и вообще — полное совершенство во всех отношениях!

Но Сегодня я настроена самокритично, так что позволю себе немножечко подправить эту картину. Никто на свете, и уж, конечно, ни один поэт, никогда не говорил полной правды: но по крайней мере я сделаю все, что могу, чтобы заполнить наиболее очевидные пропуски и признаться в некоторых своих не столь существенных грехах. (Когда слова просятся из-под пера, то даже мой признанный талант в самоописании не в состоянии сдержать их. А впрочем — как сказать!) Кроме того — вот вам предварительное упражнение в искренности — я отнюдь не уверена, что мой автопортрет столь лестен для меня, как я надеялась. Меня он не удовлетворяет (во всяком случае, когда я в таком настроении, как сейчас), а через пару поколений, возможно, вообще вряд ли на кого-нибудь произведет впечатление. Водится за читателями такой грешок — они склонны требовать, чтобы поэты представали перед ними не такими, какие они есть на самом деле, а такими, какими их хотят видеть, то есть натягивали стилизованные маски. Стяжание поэтом славы и почета не избавляет его от маски — она только меняется.

И вот еще какая передо мной непосредственная задача. Хочу — не только ради удовлетворения любопытства будущих поколений-, но и просто для собственного удовольствия — немного рассказать про… Как хотите назовите — группа, кружок, салон искусств — что, не без толики иронии, именовался «Домом, посвященным музам»[116]. Я вела его почти два десятилетия и стяжала ему блестящую славу, которая гремела далеко за пределами Греции. Но и у этой славы — и вы поймете почему — была и оборотная сторона. И теперь, хотя прошло всего три года после его роспуска, он стал быстро отходить в область преданий.

Сказать точнее — о нем сложились, как и следовало ожидать, два противоположных мифа.

Первый сложили мои самые горячие поклонники, ревниво относящиеся ко всему, что могло бы быть воспринято как пятно на моей репутации, и стремящиеся идеализировать прошлое. В их устах «Дом, посвященный музам» предстает чем-то средним между философским салоном и школой хороших манер для юных девушек. Я же — блестящий педагог-труженик, у ног которого сидят юные особы, съехавшиеся даже из таких дальних мест, как Саламин[117] и Памфилия[118], ради обучения поэзии и изящному поведению, а самые способные ученицы — такие, как Эринна или Демофила, — жаждут поймать искру вдохновения и сделаться поэтессами. Иным даже хватило смелости представить меня как жрицу Афродиты, чтобы, не побоюсь сказать, подчеркнуть мою непорочность и преданность божественному. Но, как и следовало ожидать, не столь милосердные люди рады были поймать меня на слове и представить дело совсем по-другому.

Если верить им, то «Дом, посвященный музам» недалеко ушел от великосветского веселого дома, где девушек обучали исключительно искусству быть гетерами. Ну а я представала как некое неутолимое в любовных страстях чудовище, которое соблазняет своих девушек-сподвижниц, при этом смотря сквозь пальцы на их любовников-мужчин, вниманием которые впоследствии пользуется. Ну и еще набивает себе мошну в результате этой деятельности и осыпает публичными оскорблениями соперничающую группу, когда та пытается переманить какую-нибудь из моих любимиц.

Едва ли нужное говорить о том, что эти два мифа (как и две соперничающие фракции, которые давали им ход) недвусмысленно отражали социальные и политические соперничества, которые терзали наш многострадальный город на протяжении всей моей жизни. «Дом, посвященный музам» был создан силами старой аристократии и предназначался для служения ей же, ее идеалы он поддерживал с неизменной преданностью, и ее поддержку он сам постоянно ощущал. В известном смысле, я преуспела там, где Антименид и его сподвижники потерпели такое достойное сожаления поражение. Нетрудно догадаться, что мои противники, нападавшие на меня с почти безумной яростью, были по большей части связаны с новым режимом.

Но тут мне опять придется балансировать на грани благовидности и льстивого самооправдания. Никогда в своей жизни я не сознавала себя политической личностью в прямом смысле слова. «Дом, посвященный музам» существовал только потому и постольку, поскольку приносил мне удовольствие и — но это уже во вторую очередь — неплохой доход. Что же касается образа жизни, которому я стремилась обучить других, то он был не чем иным, как естественно доставшимся мне в наследство. Выступая от своего имени, я невольно стала в глазах публики глашатаем взрастившего меня сословия.

Какая же доля правды в конечном итоге была в каждом из этих мифов? Соблазнительно было бы ухватиться за мнение, высказанное моими друзьями. Да я, собственно, молчаливо приняла его — это видно из почти всего, что я написала. Но такие жалкие оговорки существуют для живых, которые уязвимы и которым бывает больно. Уйду — и мне уже больно не будет. А в самом деле, что такого уж смущающего в Аиде…[119]

Эта странная последняя фраза пришла ко мне вчера, поздно ночью, когда светильник, в котором почти не оставалось масла, начал мигать, а от вина, которое я ставлю на стол, чтобы отвлечь свои мысли от окружающего, остались последние капли на донышке кувшина. Что я имела в виду? С чего бы я стала намекать, да еще мимоходом, на свою собственную смерть, словно бы я уже была в двух шагах от нее? Но правда в том, что идея смерти долгое время не давала мне покоя. Когда, в иные мгновения глубокого потрясения и отчаяния, я лелеяла желание погасить пылавшее во мне пламя жизни, это давало мне некое странное, страстное наслаждение, возбуждало чувства силой одних лишь мечтаний. Даже когда я была ребенком, картины Аида, складывавшиеся в моем воображении по древним преданиям, удивительным образом пленяли меня. Я представляла, как я лежу на росистых, поросших лотосами берегах Ахерона[120], наслаждаясь покоем, — просто покоем среди отошедших в вечный покой. Берега Ахерона виделись мне убежищем от жизни — в самом буквальном смысле.