Обронила синица перо из гнезда - Юрий Семенович Манаков

спиной, поднёс открытую ладонь другой с сухарём к влажным тёмно-матовым ноздрям коровы. Зорька обнюхала сухарь и тёплым, шершавым языком слизнула угощенье себе в пасть. Сашка, поглаживая корову сначала вдоль шеи, затем перейдя к спине, постепенно опустил свою подрагивающую левую руку к шерсти на утробе.

Зорька дохрустывала сухарь, тягучая слюна, не обрываясь, уже дотянулась до земли, когда подобравшийся к еще мягкому, но уже наливающемуся молозивом – срок-то близок! – вымени, вспотевший от напряжения Грушаков резко, с силой, воткнул острое лезвие в белую мякоть, выше коричневых, размером с палец, сосков, и рванул нож на себя. Обезумевшее от боли животное, вскочило на ноги и, жалобно мыча и дико взрёвывая, умчалось, ломая ветки, с пятачка. Но за миг до этого Сашка успел-таки располосовать несчастной Зорьке вымя и теперь с окровавленным ножом стоял посреди черёмушника, удовлетворённо ухмыляясь и даже мурлыча себе под нос что-то бравурное из какого-то революционного марша. Знай наших, сволочь старорежимная!

Спустя четверть часа Сашка Грушаков уже отталкивал шестом свой плот от берега и выводил эту несуразную посудину на пузырящуюся стремнину. Только волна подхватила плот, беглец бросил шест и, в долю секунды просунув обе руки под туго натянутой поперёк брёвен верёвкой, ухватился за поперечные жердочки и распластался на плоту. Больше уже ничего от него не зависело. Сомкнув от предстоящего ужаса глаза, Сашка отдался на волю волн и бурунов. Всё сейчас решала фортуна: захочет – улыбнётся и пронесёт его плот как пушинку через эти ревущие водные бездны, закапризничает – и побьёт Сашку о камни до такой степени, что сделается этот бугай, вернее то, что он него останется, когда его выплюнет река на отмель, как тряпичная, побитая кукла.

Плот летел в пропасть каменного монолитного створа, Сашка лежал на нём, намертво прикипев к жердочке, и ни о чём не переживал, потому что, едва плот вынесло на двухметровую волну, Грушаков от страха счастливо лишился чувств, пребывая теперь в бессознательном состоянии. Однако просунутые под тугую, толстую вервь руки его с вцепившимися в плот побелевшими пальцами сейчас бы никакая сила на свете не смогла ни разжать, ни отодрать от этих тряпок и жердей.

Струя из походного, прибитого к ольхе рукомойника, когда Валерий Антропов надавливал алюминиевый носик ладонью вверх, била прохладная и свежая. Он с удовольствием поплескал водой на лицо, протёр шею, снял с крючка рядом вафельное полотенце, обмакнул им глаза и щёки и, закинув полотенце на плечо, направился к землянке. После ночного наряда на огневой точке, на передовой, страшно хотелось спать. Стояли ясные, тёплые дни начала октября. Увядающий лес был щедро залит разнообразными цветами – от зелёного до жёлтого и красного, плавно переходящего в багряный. Валерий сонными глазами смотрел на эту красоту – и неспокойные мысли о войне таяли, словно утренний низкий туман, что невесомыми пластами стлался по ближним к лагерю лощинам.

– Валера, ты Фёдора не видел? – услышал он голос Виталия Сазонова. Виталий с некоторых пор был ординарцем у комбата. Сейчас в его голосе проскальзывали встревоженные интонации. – Понимаешь, ищем с самого рассвета. Как сквозь землю провалился.

– Может, он в полк ушёл? – Сонливость у Валерия как рукой сняло. – Там, в штабе, ты же знаешь, наш земляк с Алтая писарем служит.

– Да бегал уже я туда. Не приходил, говорит, хотя с вечера обещал быть.

– А здесь-то всё хорошо проверили? – Валерий показал подрагивающей рукой на землянки, накопанные вразбос по всему ельнику. – Давай вместе еще раз обойдём их. Я начну с этого края, а ты, Виталя, иди на ту сторону опушки. Встретимся здесь же.

– Нет смысла, Валера. Все бойцы, разойдясь в цепь, уже прочёсывают лес вдоль тропинки от нас до расположения командования полка. Пока, к сожалению, тоже безрезультатно. – Виталий сумрачно покачал головой, бросил сочувствующий взгляд на окончательно потерянного Антропова. – Валера, ты пойди, поспи. Силы еще пригодятся. А за это время мы постараемся найти твоего друга, а может, Фёдор и отыщется сам. Ты же знаешь – на фронте всякое бывает.

И Виталий, круто развернувшись, ушёл скорым шагом к землянке командира батальона доложить о безрезультатности поисков пропавшего рядового Зиновьева.

Через двое суток началось широкое наступление. Полк неожиданным ударом выбил фашистов из окопов, освободил узловую станцию. Глубоко переживающий неизвестность судьбы Фёдора, Валерий лишь в горячке боя отвлёкся от беспокоивших его чёрных мыслей. Перебегая с напарником из воронки в воронку и таща за собой «максим», достигли они, наконец, обезлюдевших вражеских окопов, где, развернув ствол в сторону отступающих немцев, сразу открыли огонь по ним.

Минут через двадцать, когда стрельба с обеих сторон стихла, бойцы повыбрасывали из окопа и оттащили подальше в поле трупы фашистов и осмотрелись.

– Валерий, глянь туда. – Напарник, Гоша Смолин из Чувашии, показал глазами поверх укреплённых бревенчатыми брустверами ходов сообщения. – Видишь, блиндаж, по-моему – это немецкий КП. Надо проверить, поди, чем добрым разживёмся. – Гоша снял и спрятал в вещмешок затвор «максима», а вещмешок, просунув руки, поместил за спину. – Ну что, пока суд да дело, сбегаем, одна нога здесь, другая там!

Дубовая, в рост человека, дверь немецкого блиндажа была открыта настежь и прислонена к бревенчатому вертикальному брустверу. Ничего в блиндаже, что бы им пригодилось, пулемётчики не отыскали. Да и вообще он оказался никаким ни КП, а обыкновенным временным жилищем солдат вермахта: вдоль стен аккуратные нары в два ряда, стол, табуреты, походная железная печь, в углу что-то вроде шкафчика. Стол и пол до самого выхода почему-то забрызганы кровью. Однако трупов нет.

– Возвращаемся к пулемёту, Гоша, – сказал Антропов. – Как-то здесь не очень уютно.

Валерий, дав пройти Смолину первым, направился следом за ним и на выходе машинально взялся за скобу открытой двери, чтобы затворить блиндаж. Дверь подалась тяжело, будто кто-то слабо пытался придержать её с той, внешней стороны. Валерий с любопытством заглянул за дверь и непроизвольно отшатнулся. На всякое насмотрелся он за три месяца на фронте, но то, что сейчас открылось его взору, привело Антропова в ужас. На двери был распят, прибит гвоздями вниз головой советский солдат. О том, что он наш, свидетельствовали обрывки чёрных погон рядового на изрезанной в лоскуты гимнастёрки. Кожа на груди и ногах убитого была снята, тело изуродовано, но забрызганное кровью, с мёртвыми, выпученными глазами лицо фашисты не тронули. Валерию стало дурно, ноги подкосились: в распятом он узнал Фёдора Зиновьева. Без сил Антропов прислонился к брустверу, слёзы застили весь белый свет, не хватало воздуха, кадык судорожно ходил по горлу, правая рука вцепилась в пряжку ремня, левую, то