Елена Съянова - Плачь, Маргарита

— Опять мечтаешь! — восклицал он, в полдень заявляясь к нему в комнату. — Проваляешься до обеда, потом посетители, а когда редактировать вчерашнее? Стиль совершенно неудобоваримый!

— Кто захочет, тот поймет, — отвечал Адольф, сладко потягиваясь в постели, и просил подать ему сигареты.

— Не дам! Не кури натощак!

Потом вместе пили чай, составляли план на день, который обычно не выполнялся…

— Нельзя быть таким недисциплинированным, — возмущался Рудольф. — У тебя нет чувства времени, ритма… Ритм необходим.

Иногда он устраивал своему фюреру настоящие сцены ревности, например, к Пуци. Как-то раз, когда они уединились вдвоем, зашел Ганфштенгль что-то спросить у Адольфа, и они разговорились. Рудольф не вытерпел и пяти минут, схватил стул за ножку и принялся упражняться с ним так, что собеседники испуганно косились да головы в плечи втягивали.

Семь лет прошло… Теперь он — всеми безоговорочно признанный фюрер, с его настроением вынуждены считаться, и все с ним согласны и все пляшут под его дудку, но, отплясав, уходят до следующего танца и крепко запирают за собой дверь.

Ушел Рудольф. Убежала Ангелика. Да что с ней творится, в конце концов! Она оттолкнула его с таким гневом и отвращением, точно это был не он, а гигантское насекомое, протянувшее к ней свои жвалы… И это из-за Листа?

Он вдруг весь похолодел, отчетливо вспомнив, что еще никогда не видел у нее такого выражения. Она и прежде иногда вырывалась, устраивала бестолковую беготню, пряталась от него за креслами, визжала, пыталась увернуться от поцелуев, но это было естественно и привычно — она ведь оставалась чиста.

Но сегодня… Не застенчивость ее оттолкнула, а нечто иное, чего он не видел раньше, что-то недетское, серьезное.

«Есть кто-то другой, — сказал он себе, чувствуя, как кровь отливает от головы. — Есть кто-то, о ком она подумала».

Он бросился к двери, на несколько секунд потерял ориентацию, поскользнулся на раздавленной розе, опрокинул что-то и едва не упал, налетев на поваленный стул. Потом, немного опомнившись, стиснул зубы и, прихрамывая, пошел по коридору в другой его конец, как будто чуя ее присутствие за той дверью, где смеются и болтают, где у всех теплый блеск глаз. Но он ошибся. Там никого не было кроме двух врачей и лежавшего в жару Роберта, который даже не приоткрыл глаз, видимо, не в силах выбраться из беспамятства. Лихорадка не отпускала его ни на одну ночь и совершенно вымотала.

— Нужно что-то делать, господа! Так дальше продолжаться не может! — сказал Гитлер врачам.

— Лихорадка носит нервный характер, — отвечали ему. — Господин депутат нуждается в полном покое, который невозможно обеспечить при данных обстоятельствах.

— Завтра мы все уедем, — пообещал Гитлер, — и вы сможете создать необходимые условия.

«Завтра, — сказал он себе. — Завтра я все узнаю».

Эта ночь была тяжелой для многих. Серьезно заболел Геббельс. Хрупкий на вид, но крепкий и выносливый, он не выдержал последнего выпада возлюбленной и свалился в лихорадке и с тяжелой ангиной, вызванной страстными речами на январском ветру.

К счастью, его состояние заметили еще вечером, и врачи вовремя приняли энергичные меры. Расстроенная фрау Кренц тотчас позвонила в Берлин фрау Геббельс, с которой была в приятельских отношениях, и начала свое сообщение не с того, что ее муж лежит в бреду с температурой, а со слов:

— Магда, приезжай, он один.

Фрау Эмма надеялась, что к приезду жены Йозеф все же настолько оправится, что перестанет часами бормотать «Хелен-Хелен» и пытаться вскочить с постели, чтобы остановить какую-то машину, кого-то удержать, что-то объяснить.

При этом он разумно и убедительно доказывал Рудольфу, что ему немедленно нужно уехать по важному делу, и если бы фрау Кренц накануне не объяснила, что происходит, то Гесс поверил бы. Таким образом, Рудольф узнал историю с самоубийством Полетт Монтре еще и в интерпретации фрау Эммы, отличавшейся от изложения Пуци примерно как роман от либретто.

Сам Ганфштенгль уехал рано утром, из коллег успев попрощаться лишь с Гессом, а за завтраком фюрер сказал, что остальным также следует собираться. «Остальными» были Гиммлер и Ангелика, поскольку Рудольфу предстояло задержаться во Франкфурте на несколько дней.

Подозрения Гитлера ожили с новой силой, когда Гели после завтрака заявила ему, что хотела бы остаться с Маргаритой.

— С ней останется брат, — возразил Адольф.

— А ей нужна я! — с вызовом ответила Ангелика.

— Ты нужна мне! — он так крепко сжал ее руку, что она стиснула зубы, но стерпела.

— Мы увидимся… через несколько дней! У нее с Робертом все решится, и я вернусь.

У него отлегло от сердца. Он даже внутренне рассмеялся над вчерашним приступом ревности, о котором все еще напоминало ушибленное колено.

— Когда ты вернешься ко мне? — спросил он ласково.

— Я же сказала.

— Хорошо. — Он поцеловал ее в шею, и она снова стерпела, только напряглась так, что этого трудно было не заметить.

Но он не заметил, потому что не хотел замечать. Ревность улеглась, подозрения отступили. Она и прежде брыкалась — это пройдет.

— Что? — кратко спросила Грета, когда Гели вошла в их комнату.

— Я остаюсь.

— Ты ему сказала?

— Что ты! — Ангелика замахала руками. — И не спрашивай меня об этом! Я скорее умру.

— Странно… Ты как будто в самом деле чего-то боишься.

Гели взяла ее руку и приложила к груди.

— Слышишь? Оно у меня выскочить готово от одной мысли, что он догадается.

— Но почему?

Ангелика достала сигарету, закурила дрожащими руками.

— Да потому! Ты не знаешь моего дядюшку!

— Допустим, я многого не знаю, — нахмурилась Маргарита. — Но твой дядя — человек благородный, и ему придется примириться. Ты же не виновата, что влюбилась. Этим ведь нельзя управлять.

Гели курила, морщась от дыма и наивности подруги. Ну как ей объяснить — такой тонкой, умной, возвышенной, — что бывают совсем другие чувства и совсем другие сердца! Объяснить ей это — значило бы не просто предостеречь… Это значило бы бросить тень на ее мир, в котором пока все так чисто и солнечно. Конечно, ее Роберт тоже не принц из сказки, но он живой, с ним интересно и весело, в него можно влюбиться до беспамятства.

— А помнишь ту ночь! — воскликнула она, вдруг забывшись. — Помнишь, как Вальтер заговорил о нацистах? Что достаточно одного, чтобы все испортить? И что они все кретины! Я сначала испугалась, а потом мне стало так весело! Помнишь, Вальтер говорит Роберту: «Вы, наверное, наших нацистов никогда не видели».

Обе засмеялись.

— А помнишь, как мы мчались через парк? — сквозь смех спрашивала Маргарита. — Я думала, мы сейчас врежемся!

— Это мы от охраны удирали. А они все равно нашли. Помнишь, «в костюмчиках с иголочки»!

— А помнишь, как мы летели над горами и взошло солнце?

Они взялись за руки и посмотрели друг другу в глаза.

— Грета, что же будет?.. — одними губами спросила Ангелика.

— Нам нужен союзник, — отвечала решительно Маргарита. — Или два.

— Но кто же? Здесь нет никого.

— А мой брат?

— Что ты! — Гели задохнулась. — Даже не шути так!

— Ты думаешь, он тебя выдаст дяде?

— Он не «выдаст»! Это другое! Просто он всегда на стороне Адольфа. Понимаешь? Всегда!

— Нет, не понимаю!

— Грета, дай мне слово, поклянись мне, — Гели два раза встряхнула ее руку, держа за запястье, — никогда, никогда, ничего не говорить Рудольфу о Вальтере! Никогда! Ничего!

— Если ты требуешь…

— Я прошу! Я умоляю! Я на колени встану!

— Прекрати. Если ты считаешь его таким подлецом…

— Подлецом? Да он лучше всех! Он и Эльза! Они для меня как боги! Я… молюсь на них! Я же… всю жизнь мечтала, чтобы у меня было что-нибудь подобное! Господи, как тебе объяснить! — Она снова схватила сигарету и бросила. — Грета, выслушай меня и поверь! Просто поверь, если еще не понимаешь. Ты попала в другой мир! В нем есть только один закон. Его имя — фюрер! Так живет вся партия, все!

— В политике — пусть, но в личной жизни…

— Они не разделяют свою жизнь!

— Я не понимаю… — Это нельзя понять! В этом нужно жить! — Неужели ты хочешь сказать, что если я попрошу Роберта тебе помочь, то он начнет с того, что доложит об этом твоему дяде?!

Скорее всего, так оно и было бы. Но сказать «да» сейчас значило бы оскорбить Лея, а это было несравнимо больше, нежели оскорбить Рудольфа.

— Просто ответь, как ты думаешь, — попросила Маргарита.

— Я думаю… он обязан это сделать. Или уйти.

Маргарита долго молчала. На ее нежном лице проступало печальное изумленье. У Ангелики все дрожало внутри.

«Что я наделала! — ужаснулась она. — Ведь я же все испортила!»

— Грета, послушай! — начала она, преодолев смятенье. — Одной мне все равно не справиться. Кто-то должен мне помочь — кто-то, у кого есть сила и власть. Если ты решишься сказать Роберту, если ты решишься поставить его…