Между молотом и наковальней - Михаил Александрович Орлов

Баграта V, о пропуске своих войск по дороге Небесного ущелья (ныне Военно-Грузинской дороге) в Закавказье. Получив на то согласие, он перебросил двадцать тысяч всадников через Дарьяльское ущелье. Когда-то по этой дороге шагали непобедимые гоплиты[109] Александра Македонского, а теперь процокали копыта ордынских коней. Внезапность вторжения – залог успеха.

В Закавказье у Тимура Гурагана находились незначительные силы, и всадники с севера, спустившиеся с гор, безжалостно опустошали Азербайджан, сея страх и смятение в душах правоверных. К великому эмиру полетели гонцы с мольбой о помощи, а из Каира донесли о заключении союза между Ордой и Египтом. Объединение врагов всегда опасно, потому Щит ислама и Защитник правоверных вознамерился сокрушить сперва Тохтамыша, а потом Баркука, который сосредотачивал свою армию в Сирии, являвшейся провинцией Египта.

Как только войска Тимура Гурагана вступили в южные предгорья Кавказа, ордынцев как ветром сдуло. Не дожидаясь боевого столкновения, оставив за собой множество трупов и пепелища селений, они ретировались. Рейд ордынцев являлся разведкой боем, они только готовились к столкновению с противником.

Меж тем Железный Хромец отправил противнику письмо, в котором говорилось: «Ты знаешь о моих победах, и тебе известно: война и мир мне безразличны. Ты испытал мои благодеяния и мою суровость, исходя из этого выбирай одно из двух».

Хан опрометчиво посчитал, что мир принесет ему лишь видимость добрососедских отношений, и отверг его. Настоящее сотрудничество между двумя улусами было противоестественно. Стоило одному из правителей распустить войска, как другой вторгнется в его владения. Старые осторожные советники рекомендовали Тохтамышу поостеречься, но молодые горячие батыры жаждали воинской славы, что радовало хана и вселяло в него надежду на победу.

Зиму Щит ислама и Защитник правоверных провел у Хорасанского (Каспийского) моря, бьющего в крутой скалистый берег, как в боевой барабан. Упиваясь ласками жен и наложниц, вызванных из Самарканда, он разослал гонцов к тем, кто предан ему, смел и желает обогатиться. Пусть спешат к Дербенту[110], запиравшему проход между морем и Кавказскими горами.

Из уст в уста передавался слух о том, что Железный Хромец, за плечами которого одни победы, набирает воинов. Вскоре его армия начала расти. Со всех сторон к нему стекались те, кто вознамерился рискнуть жизнью. Ратников-одиночек сводили в десятки по языковому принципу, и они избирали себе командиров, а ситников и командиров более высоких рангов назначали исходя из личной смелости и способности руководить людьми.

Как только с гор сошел снег, Тимур Гураган устроил смотр войску, при этом сам проверил всех тщательнейшим образом вплоть до иголок и ниток, словно здесь собирались не воины, а белошвейки. Но все знали: не дай Аллах недосчитаться чего-то необходимого. Такому ратнику и его командиру не поздоровится. Однако на сей раз Железный Хромец остался доволен.

Воинам выплатили жалованье вперед, что вселило дополнительную уверенность в победе. Кто же станет платить зря? Все это в совокупности с жесткой персональной ответственностью и суровостью наказаний способствовало беспрекословному выполнению приказов. Некоторые отослали деньги семьям, чтобы те расплатились с долгами, ибо экипировка воина стоила недешево и для получения денег приходилось закладывать имущество и даже близких.

К каждому походу Тимур Гураган готовился тщательно и скрупулезно, будто страстный юноша к первой брачной ночи. Не являлась исключением и предстоящая кампания. За армией гнали бесчисленные стада коров и овец. Ее сопровождали повозки, доверху загруженные мешками с зерном и сушеными финиками, а мобилизованные великим эмиром крестьяне, следовавшие за войском, возделывали землю, засевая ее пшеницей, с тем чтобы на обратном пути собранный урожай зерно послужило ратникам пропитанием.

Все ждали сигнала к выступлению, но Щит ислама и Защитник правоверных ждал, когда просохнут дороги.

10

Орден Пресвятой Девы Марии обладал полной административной и судебной властью на своей территории, где проживали поляки, литовцы, колонисты из Западной Европы и крещеные пруссы, но не мог проводить следственных действий в отношении еретиков и ведьм. Этим занимался святейший трибунал – инквизиция, подчинявшаяся непосредственно папской курии, а ныне сразу двум куриям. Резиденция этого заведения в Пруссии находилась в данцигском монастыре братьев-проповедников святого Доминика.

Для выполнения поручения великого магистра брату Фридриху надлежало найти общий язык с доминиканцами. Еретиков в Пруссии испокон веков не водилось, но инквизитор ежегодно под Рождество Христово составлял отчет о борьбе с ними. В нем он откровенно лгал обоим святым престолам, что тяготило его на старости лет, хотя прежде делал сие легко, даже беззаботно. Эх, молодость, молодость! Так или иначе, но в Риме и Авиньоне его отчеты попадали в архивы никем не читаемые.

Для возникновения любого еретического движения требовалось по крайней мере осознание основ богословия, как то имело место у богомилов или катар, а ближайшие университеты, рассадники вольнодумства и крамолы, находились в Кракове и Праге. Здесь же, в Данциге, на задворках католического мира, царила блаженная неосведомленность о том, что волновало и будоражило умы европейских богословов.

Что касается ведьм и колдунов, то они хоронились по лесным чащобам или в языческой Жемайтии. С ними отлично справлялся Тевтонский орден, на что имел соответствующие буллы пап Гнория III, Григория IX и других святейших отцов. Иногда глава прусской инквизиции брат Иннокентий мечтал начать расследование, подобное тому, что учинили некогда во Франции над тамплиерами. Вот тогда все завертелось бы по-иному… Но где найти в Пруссии второго Филиппа IV Красивого? Разве что великий магистр отдаст о том распоряжение, но его строго контролировал капитул, который скорее сместит главу Ордена, чем допустит подобное…

В тот день, когда в Данциг явился брат Фридрих, стояла теплая, безветренная погода, но старая кровь инквизитора уже не грела. Несмотря на белый подрясник и накинутую поверх него черную шерстяную мантию, он велел растопить очаг. Жизнь близилась к завершению, и брат Иннокентий пытался осмыслить прожитое, а это не так просто. Без сего жизнь останется незавершенной, оборванной самым недозволительным образом, как то происходит при несчастном случае.

Постижение тайн богословия, страсть к женщинам и желание обогатиться меркнут перед таинством смерти, лик которой ужасен, насмешлив и в чем-то прекрасен. Инквизитор так умел отшлифовать и украсить заимствованные им у других суждения, что остальным казался умнейшим из смертных.

Ныне брат Иннокентий пребывал в дурном расположении духа, наблюдая из окна, как послушники, готовящиеся к вступлению в братство проповедников святого Доминика, неторопливо, если не лениво, подметают монастырский двор. По-видимому им хотелось «восхвалять, благословлять и проповедовать», как гласил девиз ордена «псов господних»[111], и принять монашеский сан. Ох уж эта нетерпеливость молодости! Все приходит в свою пору, когда