Мстислав, сын Мономаха - Олег Игоревич Яковлев

как раз ближнего боярина великокняжеского, Туряка. Сей боярин – вельми большой любитель разного чтива. Он в сем походе был, потому, мыслю, ты ему рад будешь.

– Туряк? – Мстислав сердито сдвинул брови. – Не он ли в ослеплении князя Василька повинен? Не он ли в Новом городе крамолу ковал? Пристойно ли мне с таким человеком водиться?

– И всё же, мыслю, княже, выслушай его. Чтоб истину познать, и худых, и злых, и добрых – всех надобно разуметь. А вот, верно, и боярин жалует. – Услышав топот ног, монах выглянул за дверь. Спустя несколько мгновений в келью, низко согнувшись, ибо дверной проём был невысок, вошёл Туряк. При виде князя он остолбенел от неожиданности, но тотчас же совладал с собой и низко поклонился.

– Полихронион[139], княже Мстислав Владимирович!

– Здравствуй и ты, – холодно отозвался Мстислав.

– Дозволь, княже, вопросить мне мниха Нестора.

– Что ж, вопрошай, – с полной презрения усмешкой ответил молодой князь.

– Дай мне, Нестор, «Житие Феодосия». Сам великий князь Святополк Изяславич повелел мне принести ему труд сей.

– Возьми, боярин. – Нестор достал из ларца и протянул Туряку один из свитков.

– Ещё дай «Изборник» Святославов. Сказывают, занятная книжица.

– Особо ценно в сем «Изборнике» сочинение «Об образах» ромея Георгия Херобска. Почитай на досуге. – Нестор положил перед Туряком толстую книгу в обитом медью окладе.

– А теперь, боярин, – с трудом пересилив себя, вежливо попросил Мстислав, – скажи-ка нам, как с погаными бились вы у Заречска.

– Как бились? – Туряк улыбнулся. – Сперва отрядили в степь сторожу из торков и берендеев. Мне поручил воевода Иванко начало над нею взять. Торки с берендеями степь ведают, яко персты свои, княже. Умеют укрываться в траве, ползти бесшумно. Нюх у них на ворога. Выслал я ближе к Заречску сакмагонов – так называют они пеших лазутчиков – и с ними послал торчина Метагая из киевской нашей дружины. Метагай, бестия лукавая, узрел, где лагерь половецкий, я воеводе передал, а потом уж мы на них нагрянули, яко гром небесный. Рать у поганых невелика была. Послал Боняк нынче на Русь токмо своих солтанов[140], сам не пришёл. Гнали мы их чрез брод и дальше по степи гнали, пока кони наши не устали. Немногие поганые ушли. Полон большой воеводы взяли, наших пленников освободили. Всё как обычно.

– Ну что ж, боярин. Благодарю тебя за рассказ. – Мстислав поднялся. – Ступать мне пора. Уж вечереет.

Князь попрощался с Нестором, вышел из кельи, сел на подведённого служкой коня и поскакал на своё подворье.

Встреча с Туряком напомнила ему о своих новгородских недоброжелателях. Вроде попритихли они после прошлой его поездки в Киев, но Мстислав опасался, как бы в его отсутствие снова не начались в городе беспорядки. Правда, народ вроде пока стоит за него. Но кто знает, что будет через неделю, месяц, два? Люд в числе непомерном страшен, дик, он подобен морю, кое по воле ветра вдруг начинает волноваться, становится клокочущим, яростным, неистовым, всесокрушающим. Судьба правителя подобна судьбе корабля – успеет он пристать в тихую гавань, сумеет выждать, пока утихнут страсти, уймётся стихия, – тогда снова поплывёт покорять морские просторы; не сумеет, не успеет – тут ему и погибель. Величие, ум державный – в умении предугадывать, предусматривать, предотвращать, выжидать, а когда приспеет пора – выказывать и твёрдость, и решимость, и смелость. Труден, ох как труден путь правителя!

В этом Мстислав убедился на собственном своём опыте – с двенадцати лет довелось ему княжить в Новгороде. Чего только не было! И бунты были, и рати, и переговоры, и суды – всё разве упомнишь?! Но всё-таки Мстиславу казалось: чего-то он ещё недопонимает в жизни, не хватает ему для полноты величия, для полноты власти некоего высшего смысла. Вот Нестор говорит: путь к спасению лежит только чрез покаяние, чрез молитву. А как же тогда стремление к славе, к успеху, разноличные земные дела? Всё это бренно, суетно, всё исходит от Бога: как Он порешит, так и будет. Любые деянья человечьи – ничтожны. Живи себе, кайся, большее – не в твоей власти, не в твоих силах, а в силе Божьей, во власти Божьей.

В смятении воротился Мстислав в свои хоромы. Здесь ожидала его княгиня Христина, только что пришедшая с вечерней службы из собора Софии. Величавая нарядность собора не столько восхитила, сколько удивила молодую женщину. Привычная у себя на родине, в Швеции, и в Новгородских землях к простоте и строгости, Христина усматривала в красочном многоцветье главного храма Руси нечто языческое, крамольное, еретическое. От яркости красок у неё аж рябило в глазах.

Мстислав рассеянно выслушал жену, в недоумении пожимающую плечами и не понимающую, как можно во славу Христа выстроить такой храм, внутри которого рядом со святыми изображены сцены охоты и скоморохи. Неожиданно он ответил невпопад:

– Здесь, Христинушка, важней всего желанье княжеское. Вот не пожелал бы мудрый князь Ярослав, и не было б собора.

Он сам тотчас же пожалел, что сказал такие слова. Но ничего не поделать – каждый глядит на мир со своей колокольни.

– Мыслю, черниговский собор Спаса боле тебе по нраву будет. Но о том после, княгинюшка. На обратном пути в Новгород побываем у стрыя Давида. А назавтра воротимся в Переяславль, к отцу. Вельми просил он.

Христина молчала и покорно кивала головой.

Глава 38

Ранним утром Мстислава разбудил взволнованный отрок.

– Княже, чёрный люд бурлит. Кликнули вече на Бабьем Торжке. Требуют, дабы выдал Святополк ростовщиков-жидов.

– Худо дело. – Мстислав поднялся, надел шёлковую голубого цвета рубаху, порты, набросил на плечи алое корзно и подошёл к окну.

Бабий Торжок – широкая площадь перед великокняжеским дворцом, куда ещё покойный Изяслав Ярославич перенёс торг с Подола, была заполнена великим множеством посадских людей. Они громко, взахлёб кричали наперебой, заглушая слова толстого боярина в отороченном золотом кафтане, который стоял на высоком помосте у крыльца и тщетно пытался что-то объяснить.

Повсюду возле Святополкова терема сверкали на солнце копья и шлемы дружинников.

– Худо дело, – повторил Мстислав. – Совсем как в Новгороде на вече. Как бы не скинули Святополка.

– Его скинут, так и до нас добраться могут. Люд в злобе неудержим, – раздался за спиной князя низкий хрипловатый голос Христины. – Уезжать скорее надо, к отцу твоему.

Княгиня подошла к мужу и, наклонившись, приложилась щекой к его плечу. В серых больших глазах её Мстислав уловил искорки испуга и в тот же миг подумал, что жена, несмотря на свою леность, умна и всегда готова дать ему дельный совет.

Она была уже одета по-дорожному, в дорогой, затканный золотыми нитями плащ из фландрского сукна и