Генрих Эрлих - Иван Грозный — многоликий тиран?

Чем дольше живу, тем больше склоняюсь к мысли, что великие рода начинаются все же не с великого подвига, а с великого преступления. Но Романовым до того еще далеко было, они пока мелкими бесами резвились.

Но что-то подсказывало мне: есть у этого рода договор с нечистым, более того, сам антихрист среди них миру явится. Вглядывался я тревожно в лица родственников своих названых, пытаясь разглядеть печать диавольскую, но, к облегчению своему, не находил. Разве что Никита Романович меня смущал, страшный был человек, для него жизнь человеческая не стоила и полушки, и чем выше был человек по происхождению, тем меньше его жизнь стоила. Но именно он меня и спас, вот ведь как в жизни бывает. Сам слышал, как Алексей Басманов кричал, что надо утопить кутенка, меня то есть. А Романов твердо сказал: пусть-де живет, кому мешает? Даже польза есть: за всех ближних и дальних молитвы Господу возносит, даже за врагов своих, а молитвы блаженного вернее до Господа доходят. «Он и за тебя, Басманов, помолится, хоть и нет на тебе креста» — так, помнится, сказал тогда Никита Романов. Не антихристовы это слова, да и не грешил я уже тогда мыслию на Никиту Романовича. Я к другому кандидату приглядывался.

И ведь не один я так думал. И иным людям, в вере твердым, щекотал ноздри запах серы, едва они в Кремль ступали или, позже, в Александрову слободу. Андрей Курбский о том на весь мир открыто объявил и прямо на того антихриста указал, вот только с именем ошибся. Нет, Алексей Басманов не антихрист, он сподручник дьявольский. Всего лишь.

Я одно пока не решил: как мне дальше эту семейку величать. Ведь их еще долго Захарьиными кликали. Да и первым настоящим Романовым был Федор, Федор Никитич, кандидат мой. Но об этом позже, позже.

Глава 5. Второе бдение у трона опустевшего

Как мог, откладывал я рассказ о событиях в нашей с княгинюшкой жизни, столь счастливых поначалу и столь горестных в конце. Но в этой правдивой моей повести я не скрою от вас ничего.

Вскоре после кончины сестры нашей возлюбленной Анастасии, в первый день октября, княгинюшка разрешилась от бремени здоровым мальчиком, которого при крещении нарекли Василием. В этом увидел я предзнаменование великой доли его, ведь я никогда не забывал пророчества брата моего, а Василий, сиречь Базилевс, означает царь. День рождения его пришелся на праздник Покрова Пресвятой Богородицы, и я видел в том знак, что заступница наша небесная укроет сына нашего от всяких невзгод житейских. И другая связь к радости моей выявилась: любимый мною храм Покрова Пресвятой Богородицы прозывался в народе храмом Царя Блаженного, Базилевса Святаго, так вот все сходилось!

Я не мог глаз оторвать от сына, Богом мне данного, и от княгинюшки моей любезной, светившейся радостью материнства и расцветшей красотой поистине неземной. Казались они мне, в некотором подобии помутнения рассудка, Богородицей Пресвятой с младенцем Иисусом, и, не бойся я святотатства, приказал бы написать с них икону и молился бы на нее во все дни своей жизни.

И княгинюшка моя счастливая так же к сыну нашему относилась. Я, конечно, рассказал ей о пророчестве Ивановом, ни одной душе на земле не рассказал, а ей передал, как и все в нашей с ней жизни. Но это прибавило лишь малую каплю к морю любви и поклонения, которыми она окружила сына нашего. Он был для нее самым красивым, самым сильным, самым умным, самым веселым ребенком на всей земле — единственным!

Она не хотела даже доверить никому кормление сына и против всех обычаев и правил прикладывала его к своим чашам природным, преизрядно раздувшимся. Лишь поистине царский аппетит младенца и крики его гневливые заставили ее взять еще одну кормилицу, которую сыночек наш тоже истощал без остатка, урча довольно, как медведь над колодой медовой.

И я обычай нарушал, проводя много времени в тереме, на половине женской, и следя с умилением за тем, как сын мой силой наливается. О, как много теряют мужи наши, которые сыновей своих замечать начинают только тогда, когда их уже в седло сажать можно. Ведь дети малые — главная услада жизни нашей, и чем меньше они, тем милее, чище и беспорочнее. Исходит от них свет любви истинной, и в то же время отзывчивее всего они, маленькие, на ласку нашу, и любая ласка наша на почву благодатную падает и в будущем плоды богатые принесет. В доброте мир открывающий — добрым вырастет, в ущербности — ущербным душевно. Как чуть подрастет младенец, уж поздно будет исправлять, недоданное малое стократным запоздалым воздаянием не исправишь.

Я это не умом знал, а в душе носил, потому старался каждое пробуждение сына моего встретить улыбкой радостной и словом приветливым. Не забывал и о поучении, с первых месяцев его жизни в любую минуту его бодрствования читал ему из Священного Писания. О, зря вы зовете их несмышленышами, в них от рождения, а быть может, и в утробе матери уже заложено понимание божественное, которое охватывает весь мир целиком, постигая дух, а не букву. Лишь с годами это высшее понимание вытесняется низшим, называемым людьми знанием и опытом. Чтобы не иссякло это высшее понимание, его питать необходимо, и нет для этого ничего лучше слов божественных Священного Писания. Вы скажете, что не понимает ничего младенец. Это никому не ведомо. В любом случае слова те высокие лучше перебранки срамной холопов или разговоров женских.

Вы не подумайте, я Васеньку моего поучениями долго не мучил, лишь только выразит он какое неудовольствие, завертится в корзине своей, я сразу развлекать его принимался играми разными, особенно любил трепать щечки его налитые или щекотать подбородки его, или бодать перстами в животик его округлый. Уж как он смеялся, колокольчиком заливался!

О, как они быстро растут, как быстро меняются! Кажется, недавно еще только сидел, поводя изумленным взглядом вокруг себя, а сегодня уже привстал, сделал первый неуверенный шажок, а там и побежал. Вдруг среди лепета невнятного и криков животных прорезалось ясное — Бог, а за ним еще два важнейших для человека слова — мама и папа. Васенька у нас все раньше времени делать начинал, и улыбаться, и ходить, и говорить. Мне иногда хотелось даже замедлить этот стремительный бег времени, эту непрерывную череду новых явлений, чтобы подольше насладиться каждым новым жестом, каждой ухваткой, каждым словом. Если бы я мог остановить время…

Ничто не предвещало беды, разве что иногда по ночам вдруг замирало сердце и душу сжимал страх от мысли, что такое огромное счастье не может быть вечно, не может быть долго. Но вставало солнце, раздавался Васенькин смех, и ночные страхи улетучивались, мы вновь были счастливы и спешили поделиться этим счастьем со всеми людьми. Раздавали щедрую милостыню, дарили подарки богатые и сердцу приятные, устраивали праздники, не только для ближних и знатных, но и для народа.

Вот и тот трагический день, день ангела моего, Георгия, был объявлен первым в череде празднеств в честь моего тридцатилетия. Была середина лета, жили мы во дворце в селе Воробьевом, туда и созывали гостей.

Нам этот дворец совет опекунский выделил, и мы в нем второе лето уже прохлаждались. Царь же Димитрий со своим двором располагался в селе Коломенском, а царевич Иван — в Александровой слободе. И чем так нравился Захарьиным этот медвежий угол, что они по нескольку раз на год туда с Иваном уезжали? Бывал я там в былые годы, охота знатная, но далеко, мрачно и пустынно.

Наш дворец из всех самый маленький, потому народу много не звали, человек четыреста, но думали, что приедет триста, — некоторые при рати безотлучно находились, другие в вотчины дальние отправились. Готовили же на шестьсот.

Но все, кто мог, все приехали. Одной из первых тетка Евфросинья заявилась, которую мы с болезни Ивановой не видели и потому нашли сильно постаревшей. Приволокла с собой целый короб кружев тончайших, которые ни в какое сравнение с брабантскими не шли, настолько хороши были. Княгинюшка расчувствовалась и с теткой расцеловалась, как встарь. За ней сынок ее приехал, князь Владимир Андреевич, со всем своим выводком, сыном и двумя дочерьми, девочки все время ссорились, как будто предчувствуя, что в будущем им двоим один и тот же жених достанется. Тут моя очередь пришла все распри старые забыть, и такой у меня настрой душевный был, что я искренне брата двоюродного обнял и в щеки расцеловал. Хоть и надувал он те щеки пуще прежнего, да и вообще растолстел не по годам. За Старицкими Захарьины-Юрьевы-Романовы шумной ордой верхами из Слободы своей прискакали, но Ивана, к великому моему сожалению, с собой не привезли, отговорившись тем, что он по юности своей такой перегон бы не одолел. А потом уж другие гости повалили чередой, все с подарками богатыми, а иные и со словом добрым. Вот только любимый мой племянник не приехал. Коломенское много ближе Александровой слободы, да и постарше Ивана Димитрий, будь его воля, взлетел бы в седло и мигом бы до нас доскакал. Но — нельзя! Царь все же, на каждый чих десять правил и две церемонии, ни в седло самому не вскочить, ни помчаться сломя голову, ни чувства обычные человеческие на людях проявить.