Избранные произведения - Лайош Мештерхази

следом. Перед высокой бетонированной платформой стоял длинный товарный состав, у поезда сновали железнодорожники с фонарями. Наш спутник подозвал одного из них и направился дальше, к самому концу поезда. Когда между нами и группой железнодорожников осталось метров пятьдесят, он тихо спросил:

— Ты сзади?

— Я, — сказал человек с сигнальным фонарем.

— Слушай, друг, возьмешь этих двух, моих знакомых, до Дьёра? Они из Будапешта, в Мадьяроваре им обещали работу. Они спрыгнут на открытом полотне перед заводом, где поезд замедляет ход.

— Спрыгнут?

— Да.

— Ну конечно… — бормотал тормозной кондуктор. — Там он почти остановится. А может, и совсем остановится. Семафор будет закрыт. Они могут спрыгнуть…

— Возьмешь?

— Но чтоб никто не знал!

— Не бойся, никто знать не будет.

В конце поезда была открытая платформа, на ней серый щебень. Щебень сверху был покрыт известью. В конце платформы возвышалась закрытая будка тормозного кондуктора. Два железнодорожника посмотрели по сторонам, не видит ли кто нас.

— Ну, живо! — прошептали они.

Мы взобрались по железной лесенке, заглянули, уместимся ли трое в маленькой будке.

— Поднимите скамейки! — сказал кондуктор. — Дорога недолгая, выдержим стоя.

Железнодорожник еще раз пустил по кругу фляжку. А тут уже замахали фонарями, чертя в туманном воздухе большие круги. Мы протянули на прощание руки плечистому железнодорожнику и поблагодарили за помощь.

— Счастливого пути, — прошептал он. — Будьте осторожны!

Поезд вздрогнул и двинулся с места. Кондуктор вскочил на подножку и плечом прикрыл дверь, чтобы не увидали нас, когда поезд пройдет мимо станции.

Позднее и он вошел в будку и предложил нам потертую горбатую жестяную коробку с табаком. Мы свернули цигарки и закурили.

Поезд медленно полз, но нигде не останавливался. На больших станциях Комарома и Ача он лишь замедлил ход.

Железнодорожник жаловался на малый заработок и трудную службу. Мы достали свои «домашние» харчи, полученные в Татабанье, и угостили его. Позавтракали хлебом и салом, и снова кондуктор предложил нам курево. Он ругал правительство, мы тоже.

Перед оружейным заводом поезд на повороте сбавил ход, почти остановился. Мы сначала сбросили свои пожитки, а потом спрыгнули сами на край насыпи, как советовал тормозной кондуктор — по движению, чтобы немного пробежать рядом с поездом. Все обошлось благополучно. Мы остановились, помахали руками, кондуктор помахал нам в ответ, и мы отправились за своими вещами.

В Дьёре нас встретило ясное летнее утро. Сердце мое забилось сильнее. Под ногами, еще влажная от ночного ливня, сверкала знакомая мостовая.

Глава четырнадцатая,

из коей можно узнать разные вещи о характерах двух полицейских героев и о том, как некая невнимательная конторщица неправильно надписала адрес на конверте

Тормозной кондуктор рассказал нам, что поезд на станции Дьёр оставит часть вагонов, захватит несколько новых и еще до полудня отправится дальше, в Шопрон. На мгновение у меня промелькнула мысль: а что, если мы останемся здесь, в тесной будке кондуктора? Хозяин, может, и не обратил внимания на слова о конечной цели нашей поездки — в Мадьяровар. Он не очень-то интересуется нашими намерениями и вообще рубаха-парень. Мы могли бы ехать с ним прямо в Шопрон. А там прыжок — и граница: опыт шестидневного бегства научил нас тому, что даже хорошо продуманный план не всегда удается, а что говорить о столь скоропалительном — он может завершиться для нас весьма плачевно. Лучше остаться на время в Дьёре! Среди моих дьёрских друзей есть много таких, у кого родственники или добрые знакомые живут вблизи границы, вот они-то и помогут нам перейти границу. Нельзя полагаться на волю случая!

Если б я тогда знал, сколько волнений мы причиним всему городу Дьёру, мы, скорее всего, отправились бы на шопронскую границу вслепую, сразу… И наверняка бы мое сердце не задрожало от радости, когда я ощутил под ногами знакомые камни дьёрской мостовой…

Но не будем забегать вперед — расскажу по порядку, как все произошло.

Жизнь не однажды предоставляла мне случай убедиться в том, что подлецов нельзя жалеть.

Однако я всегда был верен себе. Я не люблю насилия, и, по-моему, лучше десять раз хорошо отнестись к недостойному, чем один раз несправедливо к невинному…

Два жандарма, которых мы связанными, полураздетыми оставили на окраине Алмашфюзитё, на берегу Дуная — как ни клялся, как ни хитрил сержант, — чуть не погубили нас. Тот, что все время молчал, оказался честнее. А второй оказался настоящей хортистской собакой.

Нам скоро пришлось испытать, как за добро платят злом. Они выдали нас и по нашим следам направили погоню. Как же так? Правда, я знаю из опыта солдатской службы, что, если бы они рассказали, как мы двое, безоружные, раздели их и отняли снаряжение, самое меньшее, что их ожидало, это увольнение. Но вполне возможно, что они могли получить один-два года военной тюрьмы. Неужели среди жандармов времен белого террора могли найтись столь самоотверженные поборники «правдивости», которые решились бы сунуть руки в наручники ради защиты интересов своих кровавых хозяев?

Недавно, когда мне в руки попали протоколы по моему делу, я нашел среди них рапорт сержанта из Шюттё, и мне сразу все стало ясно. Негодяй, пока против воли сидел на дунайском берегу, придумал весьма хитрую историю. Ею он мог спасти свою так называемую честь и даже получить вознаграждение. Пусть вместо длинных объяснений говорит сам рапорт, и я прошу извинить, что продолжаю рассказ довольно-таки трудным для понимания языком венгерской королевской канцелярии.

«Будапешт, 15 июня 1921 г.

Сегодня в девять часов сорок минут утра был получен телеграфный рапорт от жандармского командования в Алмашфюзитё, от начальника Шюттёйского отделения, старшего сержанта жандармерии Гергея Ясберени.

Старший сержант жандармерии Гергей Ясберени и младший сержант Йожеф Надь XXVII[22] покорнейше сообщают:

14-го числа сего месяца около девяти часов вечера, совершая верхом внеочередной патрульный объезд по доверенной нашей охране части береговой границы с особым вниманием к указаниям циркуляра… на краю деревни Шюттё из фруктового сада… мы услышали громкий разговор. В связи с этим подозрительным обстоятельством мы вошли в вышеназванный фруктовый сад. Там был найден Шандор Сёке, шестидесяти трех лет, уроженец Шюттё, имя умершей матери Юлия Сёке. Ночной сторож фруктового владения, в ходе допроса которого было определено, что два незнакомых человека незаконно проникли в сад, являющийся частной собственностью, и по садовой дороге отправились в направлении Алмашфюзитё. Описание их внешности и одежды соответствует приметам названных в циркуляре коммунистических преступников: Ференца С. и Белы К., бежавших из вацской тюрьмы и идущих, по предположению, в направлении чешской границы. В связи с тем, что дело не