Томазо Гросси - Марко Висконти

— Хозяина здесь нет, — грубо отрезал управляющий. — Нравится тебе — так бери, — сказал он и помахал перед носом шута шапкой, отороченной мехом и предназначавшейся ему в подарок. — А не хочешь — так уходи.

— Как? Разве Отторино здесь нет? — продолжал жонглер, вовсе не собираясь прекращать перепалку. — А кто же был тот сеньор, который приехал верхом и которого я тоже видел издалека?

— Граф дель Бальцо.

— Граф дель Бальцо? Хорошо, отведите меня к нему: он ведь меня знает. Скажите, что я Тремакольдо и что мне ему нужно кое-что сказать.

Пока управляющий отправлял на работу своих подданных и оделял дарами жонглеров, граф и графиня, избавившись от докучливых свидетелей, остались наконец одни. Тут же они засыпали друг друга множеством вопросов, на которые, как им обоим было известно, ни тот, ни другая не могли ответить. И все же они спрашивали друг друга, выдвигали тысячи предположений, мучились тысячами сомнений, не зная, на чем остановиться.

Эрмелинде пришла в голову хорошая мысль.

— Как знать, — сказала она, — быть может, среди всех этих людей, собравшихся здесь, кто-нибудь может что-то о них сообщить?

— Это верно, — ответил граф, — я сейчас же велю расспросить людей, прежде чем они отсюда уйдут.

Выйдя на крыльцо, чтобы позвать управляющего, он тут же наткнулся на Тремакольдо, который никак не хотел уступить в споре. Увидев графа дель Бальцо, шут бросился ему навстречу. Сняв колпак и звякнув колокольцами, он отвесил поклон, в котором почтение смешивалось с насмешкой.

— А я как раз, — заговорил он, — спорил с этим живодером, который хотел выгнать меня взашей, как последнего негодяя, но я ведь нарочно приехал сюда, как только прослышал, что Отторино…

— Как? Ты что-нибудь слыхал о нем? Иди сюда, входи, — озабоченно сказал граф и, взяв Тремакольдо за руку, провел его в зал. Подойдя к Эрмелинде, он сказал ей: — Вот этот человек говорит, что знает кое-что о наших.

Жена графа бросилась к Тремакольдо.

— Скажите, — умоляюще проговорила она, — скажите, что вам известно? Вы их видели? Кто-нибудь вам о них говорил?

— О чем вы? Кто говорил? — недоуменно спросил Тремакольдо, удивленный тем, что все собрались вокруг него.

— Вы не видели Отторино и Биче? — взволнованно повторила мать.

— Нет, видеть не видел.

— А что-нибудь о них слышали?

— Да, я слышал в Сесто, что они еще не приехали к Кастеллето, и про себя решил — значит, попируем; и тогда я отправился сюда, правда немного поздно, но…

— А что говорили в Сесто?

— Да ничего… Так вот я и пришел сюда, а по дороге сложил песню в честь новобрачных.

— Но неужели никто их не видел и вы ничего о них не слышали?

— Никто, — отвечал шут и опять заговорил о своем: — Я еще в Беллано говорил, что они поженятся, так что у меня больше прав, чем у других, пропеть им свадебную песню. Вот поэтому я здесь. — Произнеся эти слова, он распахнул плащ, сунул руку за пазуху, вынул оттуда какой-то свиток и галантно вручил его Эрмелинде. Но, протягивая руку, он открыл весь свой левый бок; граф, стоявший рядом, заметил, что на поясе у него висит клинок, и сразу же узнал кинжал одного из оруженосцев, посланных с новобрачными до Кастеллето.

— Откуда ты взял этот кинжал? — испуганно спросил граф.

— Какой кинжал?

— Вот тот, который у тебя на боку…

Тремакольдо снял кинжал, протянул его графу и ответила

— Я купил его вчера у оружейника в Галларате.

— Что случилось? Что случилось? — спрашивала Эрмелинда.

— Это кинжал Риччардино! — воскликнул граф.

При этих словах его жена побледнела и затрепетала.

«Ну, видно, влип я в историю, — подумал шут. — Не пора ли уносить отсюда ноги?» Бочком, бочком он пробрался к выходу из зала, посмотрел на своего быстроногого коня, стоявшего на привязи у столба, посмотрел на распахнутые ворота, на опущенный мост и приготовился было уже задать стрекача, но потом сказал себе: «Нет, Тремакольдо повсюду может ходить с высоко поднятой головой. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, будто я замешан в разбое. Я останусь здесь и докопаюсь до истины».

Под градом новых вопросов шут смог повторить только то, что уже сказал. Но ему самому наконец стало ясно то, что с таким трудом укладывалось в его мозгу: он понял, что речь шла не более и не менее как об исчезновении Отторино, его жены и свиты, среди которой был и Лупо. Тремакольдо растрогало горе несчастных родителей. Помня, как добры были к нему Отторино и Лупо, предвкушая возможность новых приключений, которые неотразимо влекли в те времена людские души, особенно если речь шла, как в нашем случае, о какой-нибудь красавице, шут решил проследить тонкую нить, оказавшуюся у него в руках, чтобы отыскать пропавших и по возможности узнать их тайну. Он сказал Эрмелинде и графу о своем намерении с таким чувством, что оба были растроганы.

Граф горячо поблагодарил Тремакольдо за его предложение и сказал:

— А не лучше ли тебе взять с собой кого-нибудь из моих слуг? Амброджо, например; он — отец Лупо и одной из служанок Биче, которая тоже пропала вместе с другими. Человек он осторожный и храбрый, и ты сам понимаешь, что он с радостью отправится на поиски.

— Нет, нет, — отвечал шут. — Такие дела лучше делать в одиночку, с вашим слугой все будет только труднее. Я сам справлюсь. А если я что-нибудь узнаю, где мне вас найти?

— Условимся так, — ответила Эрмелинда, — мы останемся в Кастеллето еще на три дня, не считая сегодняшнего. Если господь смилуется над нами и поможет вам узнать хорошие новости, приезжайте скорее. Тогда ваш труд не пропадет даром, и мы не будем долго мучиться. Если же он захочет продлить наши испытания, то через три дня вы найдете нас в Милане. Послушайте, добрый человек, — продолжала она, — я понимаю, что, начиная столь милосердное дело, вы ищете иного вознаграждения… Но все же позвольте мне обещать вам, что отныне вам не придется больше добывать хлеб лютней.

— Благодарю вас, — отвечал шут, — но… к чему это? Говорю вам от всего сердца: не только хлеб, заработанный лютней, но и саму лютню, которая мне дороже брата, я готов отдать вместе с руками в придачу, лишь бы видеть вас довольной.

— Да вознаградит вас господь.

— Впрочем, если подумать, так это очень хорошо, что я могу использовать свою лютню и ради благого дела. Раз уж такое у меня ремесло, надо выполнять его со вкусом и изяществом, а также весело. Черт возьми! Где это видано, чтобы жонглер распускал нюни. Позор! Это же поношение колпака и лютни! — Тут он поклонился и ушел, напевая:

Менестреля видно сразу.

Прирожденный весельчак,

Может петь он по заказу,

Может петь и просто так

Смерть — и ту поднимет на смех

В песне, сочиненной наспех.

Граф бросился за шутом, догнал его в воротах и остановил, положив руку на плечо.

— Послушай, Тремакольдо, — проговорил он, — все это время, пока ты будешь стараться ради нас, тебе будет нужно… к чему скрывать… ведь ты не богат, и в этом нет ничего зазорного…

С этими словами граф хотел было сунуть шуту за пазуху кошель с деньгами, но тот отступил назад и спрятал руки за спину.

— Нет, — сказал он, — сейчас я ничего не возьму. Вернее, не сейчас, а вообще мне ничего не надо.

— Может быть, вместо денег ты хочешь чего-нибудь другого?

— Ни денег и ничего другого, ни денег и ничего другого Взгляните — разве я не богат? У меня остался еще кусок цепи, которую мне подарил Отторино. — И он показал несколько звеньев, висевших у него на груди. — Не будь у меня больше ничего, и этого хватило бы надолго, так что за меня не беспокойтесь. — С этими словами Тремакольдо вскочил на коня, выигранного им, а вернее, подаренного ему Арнольдо Витале в тот день, когда он состязался с ним на турнире, и медленно двинулся к мосту.

Вскоре опять послышалась его песня:

Для юнцов неискушенных,

Подражающих отцам,

И для старцев убеленных,

Подражающих юнцам,

Песню нужную подыщем.

Неудачника в счастливца

Эта песня превратит

И страдания ревнивца

Хоть на время прекратит.

И зажиточным и нищим

Песню нужную подыщем.

Выехав за ворота, шут свернул за бастион, так что вскоре слова его песни уже нельзя было разобрать…

Три дня прошли, не принеся никаких вестей, и несчастные родители вернулись в Милан, но Тремакольдо тем временем вовсе не сидел сложа руки Первым делом он отправился в мастерскую оружейника, который продал ему кинжал, и, притворившись, будто он хочет купить полное вооружение по поручению одного рыцаря, слово за слово, пригласил его для переговоров в харчевню. Там они выпили вместе кувшин доброго вина, и когда шут заметил, что его собутыльник слегка опьянел и стал болтлив, он притворился простаком и повел разговор вокруг да около, так что заставил своего собеседника, как говорится, развязать язык и выложить все, что у него было на душе.