Распознавания - Уильям Томас Гэддис
Собака обернулась к нему, когда он вскинул перед собой руки. — Проклятое… адское ты животное… Собака, только отчасти различимая в темноте, поднялась, со встопорщенной на плечах шерстью сделала к нему два шага и остановилась. Оба прислушались к шуму на лестнице внизу, он — со все еще зависшими в воздухе руками, словно считая шаги, тяжелые и размеренные, не беспечные, но и не торопливые, вошедшие в коридор, двинувшиеся к основанию лестницы и по лестнице без большего труда, чем шаг за раз, хотя уже скоро тук-тук-тук.
Дождь, онемевший от невнимания, снова забарабанил по стеклу; затем собака заскулила и заскреблась в дверь — движение, нарушившее неподвижное состояние, когда каждый предмет как будто напрягся в ожидании. Он подошел к двери и, когда положил руку на защелку, рука по ту сторону тоже двинулась, словно в ответ: тук-тук-тук. И он отдернулся, словно от угрозы.
Собака скреблась в дверь и, когда он ее открыл, выскочила с такой скоростью, что он не мог и надеяться ее удержать. Но ожидавший в темноте гость, по всей видимости, предугадал нападение, потому что схватил красный ошейник и прижал черного пуделя к полу.
— Здравствуйте. Здравствуйте, произнес голос в тени, голос разом веселый и неприятный. — Дети на улице видели, как вы привели ее сюда.
Он открыл дверь шире. — Войдите, сказал он голосом, как будто вернувшим ему уверенность, поскольку повторил. — Войдите… Кто вы?
Войдя, гость протянул руку, короткую руку с двумя бриллиантами в золотой оправе на одном пальце. — Меня зовут Ректалл Браун.
Он взял руку и назвал в ответ свое имя, отстраненно, словно повторяя имя позабытого друга в попытках вспомнить.
Ректалл Браун вошел и выступил на середину комнаты, оглядываясь в очках с тяжелой оправой, размывавших зрачки его глаз в фигуры без центра. — Хорошо, что вы взяли ее к себе, сказал он и махнул бриллиантами на собаку, лежавшую на полу, облизываясь. — Она ненавидит дождь. Потом он повернулся лицом — странное уродство: только потому, возможно, что улыбка казалась на нем невозможной.
— Вы… не хотите выпить?
— Нет. Не сейчас. Не сейчас.
— Да, но… точно, да, присаживайтесь.
Ректалл Браун упал в тяжелое мягкое кресло, повернутое к открытой двери студии. Постучал бриллиантами по подлокотнику, продолжая оглядываться, — голова закинута, лицо заметно раскраснелось от пробежки по лестнице; и все же дышал он тихо, почти неуловимо, поскольку его плотность впитывала любые признаки дыхания прежде, чем они доходили до двубортной поверхности груди. — Я знаю ваше имя. Он улыбнулся — стало хуже, чем в оригинале, — на миг повернувшись к человеку, который стоял и смотрел на него, наливая бренди в стакан, и сказал: — Да, я… я, кажется, знаю ваше имя, но в связи с чем…
— Издатель? Коллекционер? Дилер? в голосе Ректалла Брауна звучал лишь легкий намек на интерес. — Те, кто меня не знает, чего только обо мне не наговорят. Тут он хохотнул, но смех не пошел дальше горла. — Чего только не. Можно подумать, я адский злодей, хоть все, что я для них делаю, оказывается добром. Я бизнесмен.
— Но… откуда вы знаете мое имя?
— Чем занимаешься?
— Я чертежник.
— И художник? Ректалл Браун посмотрел в студию — и снова на него, когда он подошел и сел на диван.
— Я… занимаюсь реставрацией.
— Я знаю.
— Знаете? Он придвинулся на диване, со стаканом между коленей, посмотрел на гостя и снова в сторону, словно что-то мешало его разглядеть.
— Ты на меня работал.
— На вас?
— Голландская картина, пейзаж, старый.
— Фламандский. Да, помню. Та картина могла бы висеть в любом музее…
— Она и висит. Одна рука с бриллиантами легла на другую. — По ней и не скажешь, что ее кто-то касался. Не сказал бы даже эксперт, без химического анализа и рентгена, о чем он мне сам и сообщил.
— Ну, я, конечно, старался…
— Старался! Ты чертовски хорошо поработал. Ректалл оглядел комнату с отстраненным любопытством, наконец поинтересовался о странном запахе. Поскольку линзы очков стирали фокус его взгляда, было трудно понять, куда он смотрит, но гость словно знал, что за ним наблюдают с выражением тревоги, почти недоверия — не к нему самому, но к легкости, с которой объяснялось все непонятное. Его расспросы были формальностью.
— Лаванда. Я иногда пользуюсь ей как медиумом. Запах, похоже, держится.
— Медиум?
— Чтобы смешивать в нем краски, рисовать.
— Ты много здесь работаешь, верно.
— Что ж, я… я занимаюсь кое-чем на дому. Чертежами, планами мостов.
— Нет же. Живопись, живопись, нетерпеливо сказал Ректалл Браун.
— Ах, это реставрация, это… латаю прошлое.
— Не пишешь? Свое не пишешь?
— Я… Нет.
— Почему нет?
— Я просто… не пишу.
Ректалл Браун наблюдал, как он утирает вспотевший лоб, быстро отпивает бренди. — Столько трудов, столько книг, так утруждаешься, только чтобы латать чужие работы? Почему никогда не писал ничего сам?
— Ну я писал, писал.
— Что случилось, продать не смог?
— Ну нет, но…
— Почему нет?
— Ну люди… критики… тогда я был молод, еще молод.
— Сколько тебе сейчас, под сорок?
— Сорок? Мне, сорок?
— Почему нет, выглядишь на сорок. Гость достал из кармана сигару и продолжил рассматривать мужчину напротив. — Значит, им не понравились твои картины. И что, критики подняли на смех?
— Ну они…
— И ты обозлился, что твой гений не оценили.
— Нет, я…
— И не смог заработать, вот и бросил?
— Нет, это…
— И решив, что годишься только латать чужие картины.
— Нет, проклятье, я…
— Не злись, я же только спрашиваю. Он развернул сигару, поднял к уху, покатал в пальцах, толстых, как она сама. — Не хочешь, чтобы я спрашивал?
— Что вы, спрашивайте. И я не злюсь, но, проклятье…
— Что, хочешь сказать, можешь больше, чем латать старые картины?
Он покатал сигару без звуков сухости, опустил, чтобы срезать кончик золотым карманным ножиком, и сунул в неровные зубы.
— Конечно могу.
— Но не будешь, потому что тебе не будут рукоплескать и платить большие деньги.
— Дело не в пом вовсе не в этом Это неважно…
— Неважно? Не говори, что это неважно, мальчик мой. Этого хотят все, сказал Ректал Браун закуривая. — Чтобы люди рукоплескали. Черт, в этом нет ничего странного.
— Но это все… сейчас не все так просто.
— Сейчас?
— В живописи, в сегодняшнем художественном мире…
— В сегодняшнем художественном мире? Сквозь дым показались в ухмылке неровные зубы. — Сегодняшний художественный мир происходит от слова «худо», ты же знаешь. Все знают, добавил он терпеливо и
