Исай Калашников - Последнее отступление

— Совет тоже не будет сидеть около твоих коней. Потом, почему ты приехал ко мне? Цыдып тоже член Совета, пусть он разбирается.

— Я сам знаю, с кем мне разговаривать. Ну, где твоя Норжима? Чайку хочется. — Еши вдруг многозначительно подмигнул Дугару и кивнул головой Цыдыпу. Тот вышел и принес бутылку самогона.

— Это ты зря. Пить я не стану, — нахмурился Дугар.

— Почему отказываешься? Не понимаю… Мы с тобой как-то уже выпивали, и ничего, все хорошо было.

— Ты что, хочешь купить отца за бутылку дрянной самогонки? — спросил Базар. — Ты зачем сюда приперся? Если по делу — говори, а если без дела — катись своей дорогой.

— Какой неучтивый, ай-яй-яй, — Еши укоризненно покачал головой.

— Не лезь к старшим, — сказал Дугар сыну и снова повернулся к Еши. — А вино уберите, чужого мы не пьем. Тогда я выпил потому, что вы прощенья просили. Сейчас другое дело. Сейчас не мировую устраиваем.

— Ты, Дугар, гордый стал. Это ни к чему. Я тоже люблю Советскую власть. Все мы ее любим. Не веришь? Богатые люди улуса дадут ей молодых бурунов,[12] жирных баранов. Мы не бедняки: кричим мало — делаем много. Забирайте завтра скот.

— А ты хитрый, — скупо улыбнулся Дугар, — скот у вас мы и так взяли бы. Но раз отдаете — хорошо.

Дамба за все время не проронил ни слова. Чувство отчужденности стало еще острее. Он завидовал Дугару. Хорошо ему, он может теперь говорить с Еши, как равный с равным, он может и спорить, не соглашаться с этим жирным тарбаганом.

Первыми из юрты вышли Еши и Цыдып. Дамба немного задержался, тихо сказал:

— Не верь им. Не любят они тебя… Все врут…

— А тебя любят? — так же тихо спросил Дугар. — Никого они не любят. Ты приезжай ко мне, поговорим.

— Ладно, ладно, — торопливо согласился Дамба, радуясь, что Дугар не держит зла в своем сердце.

— Кто же это ворует лошадей? — вслух подумал Дугар, когда гости уехали.

— Проверить нужно, — сказал Базар. — Кое-кто поговаривает, что раньше, дескать, плохая власть была — не воровали, теперь хорошая — воруют.

— Воровали и раньше, — возразил Дугар. — Но в последнее время что-то уж очень часто стали пропадать лошади, почти каждый день.

— Я стану караулить, дознаюсь, кто варначит.

Базар тут же вычистил ружье, зарядил полтора десятка патронов. А после ужина оседлал лошадь и выехал в степь.

С наступлением весны Васька Баргут переселился на заимку. Он пахал землю, доглядывал за яловыми коровами. Савостьян раза два в неделю привозил ему харчи, проверял работу и сразу же возвращался в деревню. Он близ дома сеял пшеницу, а Васька на заимке раздирал залежь под овес и гречиху. Земля была сухой, черствой. Стоило ослабить на сохе руки, и она вылетала из борозды. Руки у Васьки огрубели, кожа на ладонях стала толстой, негнущейся. Работу его Савостьян одобрял. Приезжая на заимку, он ходил по пашне, щупая землю руками, растирал комья потрескавшимися ладонями и возвращался в зимовье неторопливо, вразвалочку. Лицо, изъеденное оспой, светилось довольством.

Теперь он редко и уж без прежней горечи вспоминал своего непутевого сына, сам работал с остервенением и от других требовал того же. К Ваське стал относиться ласковее, и если бранил когда, то грубовато-дружески, как младшего товарища. И все чаще с сожалением говорил:

— Эх, Васька, и почему ты не мой сын?

Впервые за многие годы к пасхе он купил Баргуту сапоги из толстой кожи, с железными подковками, суконные штаны и белую чесучевую рубашку. Принес в зимовье, заставил тут же переодеться и, с усмешкой оглядев со всех сторон, сказал:

— А ты бравый парень, Васька! Девки за тобой табуном бегать будут. Чудно как-то, крови у тебя басурманской, наверно, немало, а приглядишься — парень что надо.

Васька был рад новой одежде, но Савостьяну и вида не показал. Снял с себя все, облачился в старое.

— Не хочешь носить? — спросил Савостьян.

— Идти мне некуда. Я лучше съезжу в лес за дровами.

— Дурак! Кто в праздники работает? Иди походи по улицам. Девки и ребята на качелях качаются. Можешь и погулять немного. На вот тебе червонец.

Но Баргут заседлал жеребчика и поехал в степь. Там стреножил его, поднялся на высокий холм, расстелил на траве зипун и лег. Вдали паслись бурятские табуны, спускались к реке отары овец. На сопке неподвижно, четко вырисовываясь на фоне неба, стоял всадник в остроконечной шапке.

Прищурив черные глаза, Васька всматривался в табуны лошадей и задумчиво грыз сухой стебелек горькой полыни. Буряты, отлупившие его, все еще не наказаны. Все еще нет… И с Павлом Сидоровичем неладно получилось. Опять повторять то же самое что-то не тянет. Не железная хватка рук старого учителя пугает. Есть в нем еще какая-то сила. Другой бы сразу поволок Ваську в тюрьму либо забил на месте до смерти. А он, видишь, отпустил и никому и словом не обмолвился. Не испугался, стало быть. На улице встретит — здоровается, разговор завести норовит. Может, набрехал все Савостьян, за добро свое испугался и науськал его на учителя. Это он мог сделать, рябой дьявол. Корысть у него на первом месте. С учителем — ладно, развиднеется еще. А вот бурятам спуску давать нельзя. Заробили — получайте…

В тот день Баргут обдумал до тонкости план своей мести. И как только перебрался на заимку, не мешкая, приступил к делу. Ночью выезжал в степь. Бурятские табуны не охраняются. Верховые лошади нередко паслись стреноженными, поймать и увести их не составляло большого труда.

Украденных лошадей Баргут на день закрывал в сарай заимки, а вечером уводил в другой край степи и отпускал в чужие табуны. Он знал, что это вызовет среди улусников споры и даже драки. Вот и пусть лупцуют друг друга.

Баргут дал себе слово разорить улус. Он торопился. Работа на заимке скоро кончится, придется переехать обратно в село, а оттуда набега не сделаешь. Савостьян строго запретил заниматься тем, к чему сам приучил Ваську.

— Нам с тобой и так грехов не замолить, — говорил он, вздыхая.

В тот вечер Баргут спать лег рано. Часа за полтора до рассвета он поднялся и, взвалив на спину седло с потником, вышел из зимовья. Было холодно, темно. За буграми позванивал шаркунцами жеребчик. Васька нашел его, заседлал, проезжая мимо зимовья, бросил на крыльцо шаркунцы и поскакал к улусу. Жеребчик бежал торопливой рысью, то и дело сбиваясь на галоп. Васька натягивал поводья и колотил его пятками по бокам. До улуса оставалось около версты. Баргут перевел лошадь на шаг и прислушался. Посвистывали ночные птицы, ухала где-то сова, и все, больше ни звука. Вдруг жеребчик вскинул голову и заржал. Баргут дернул рукой повод, ударил жеребчика рукояткой плети. Он заплясал на месте, захрапел. Из темноты донеслось ответное ржание. Баргут проехал еще немного и увидел смутные очертания юрт и немного в стороне — четырех лошадей. Баргут спешился, подошел к ним, выбрал самую высокую лошадь, накинул ей на шею недоуздок.

Вдруг залаяла собака, ей откликнулась другая, и со всех концов улуса понеслось разноголосое, злое гавканье. Почти в то же время застучали по земле копыта. Васька прислушался. Кто-то быстро скакал то ли сюда, то ли по улусу. Нет, сюда. Кого это черти несут? Баргут вскочил на жеребчика. Стук копыт был почти рядом.

— Эгей, кто там?

Васька не ответил. Склонился к гриве и дернул повод, жеребчик шагом пошел прочь от улуса. Баргут надеялся, что в темноте его не заметят. Хитрость не удалась. Сзади кто-то скакал, нагоняя. Баргут выпрямился, ударил жеребчика. В ушах засвистел ветер.

— Стой!

Трах — и пуля с визгом пронеслась над головой Васьки.

— Стой, убивать буду!

Но Васька нахлестывал своего жеребчика по обоим бокам, и тот летел, едва касаясь копытами земли.

Опять выстрел, и опять взвизгнула пуля где-то над головой. Преследователь не отставал. А жеребчик стал сдавать. Сколько ни бил его Васька плетью, он бежал все медленнее и медленнее. Преследователь приближался. Ваське стало страшно. Конец! Еще немного — и пуля настигнет его. Может быть, вот сейчас, в эту секунду, тот готовится спустить курок. По спине пробежали мурашки. Васька повесил поводья на луку седла, закрыл глаза. Скакал так минуты две. Выстрела не было. Он оглянулся, увидел темнеющие в стороне, у реки, кусты тальника и повернул лошадь к ним. С ходу он врезался в кустарник, ветки больно хлестали по лицу, царапали. Но дальше открылась узенькая прогалина, жеребчик выскочил на нее. Васька снова оглянулся. Преследователя за кустами не было видно. Резко дернул повод, круто повернул лошадь и по узенькой, еле приметной тропинке поскакал обратно к улусу. Вскоре остановил жеребчика, прислушался. Тихо. Только речка шумит на перекатах. Преследователь, должно, поскакал в сторону деревни. «Дуй, дурак, сколь есть мочи, авось догонишь», — усмехнулся Баргут. Он решил никуда не двигаться, стоять на месте и слушать. При первых тревожных звуках можно улизнуть.