Девочка с косичками - Вильма Гелдоф

нельзя доверять. Я мысленно фотографирую каждого.

30

На следующий день после похорон Криста я иду навестить бабушку Браху. Она все еще прячется у Анни, и это хорошее место, хотя она никогда его и не покидает. Как тюрьму.

Бабушка Браха приболела, лежит в постели. Я сижу рядом и рассказываю ей о спорах, которые мы ведем в группе.

– Ты еще такая юная, – произносит она, выслушав меня. – Совсем еще ребенок. Вернулась бы ты к маме…

Мне хочется послушаться ее совета – на долю секунды. Но я тут же восклицаю:

– Нет! Не говорите так больше, никогда!

Взгляд, которым она мне отвечает, такой невыносимо мягкий, что я вскакиваю, порываясь уйти. Но бабушка Браха берет меня за руку, и я снова опускаюсь на стул.

– Это мой выбор. Моя жизнь, – объясняю я. К тому же пути назад нет. Прежнего мира больше не существует. – И, бабушка Браха, мне, вообще-то, уже девятнадцать.

Она внимательно смотрит на меня и кивает.

– После войны я бы не прочь познакомиться с твоей мамой.

Мое сердце трепещет, как птица.

– Да! – вскрикиваю я. – Это было бы чудесно!

Мы смеемся.

Я рассказываю ей о Ханни. Как мы втроем почти каждый день ездим на задания. Я только недавно заметила, как неистово она стала рваться в бой после смерти Яна.

– Главное, чтобы она рвалась в бой не из желания отомстить, – говорит бабушка Браха.

Я пожимаю плечами.

– Мы не сами выбираем кого… Мы получаем задания, – объясняю я. Какая разница, стреляет Ханни из мести или ради всеобщего блага? Результат-то один.

– То, что ты делаешь, конечно, потрясающе, – медленно, задумчиво говорит бабушка Браха. – Если бы твоему примеру последовали все, здесь не осталось бы ни одного немца. Ты настоящая героиня, но…

Я уже знаю, что она сейчас скажет. Она неловко опирается на локоть, чтобы поправить подушку под спиной. Я поспешно встаю и помогаю ей.

– Ты совершаешь геройские поступки. Но они разрушают твою душу. И об этом вполне можно грустить, милая.

Не стоит ей повторять подобные вещи слишком часто. Иногда я сержусь. Иногда немного плачу. Слезами, которые не могу проглотить, которым разрешаю пролиться лишь изредка, когда я с ней. А она гладит меня по руке и молчит.

– Милочка, – продолжает она, – я не верю, что можно убить человека, не изменившись. И это плохо. Плохо для тебя.

– Но ведь люди постоянно меняются, – возражаю я, хоть и знаю, что она права, и иногда тоскую по прошлому.

– Как изменилась ты? – спрашивает она.

Это вопрос с подвохом? Я скольжу взглядом по балкам под потолком. Если признаться, что я стала другой, она наверняка попробует уговорить меня бросить.

– Об этом слишком сложно говорить, – бормочу я. – Для таких разговоров я слишком глупая.

Бабушка Браха вздергивает брови.

– Надеюсь, на самом деле ты так не думаешь?

– Я только начальную школу закончила.

– Вы с сестрой не получили образования, – чуть повысив голос, говорит она. – Только и всего. Не позволяй никому внушить тебе, что ты глупая! Глупышка!

Я улыбаюсь.

– Ханни говорит, мы с Трюс должны больше читать. И тоже уверяет нас, что мы не дуры.

– Вот видишь! – На ее губах мелькает улыбка. – Ты просто не привыкла размышлять о таких вещах. Хорошо, что эти вопросы даются тебе с трудом. Ответы не обязательно должны тут же слетать с языка. Находить слова для того, что ты толком не понимаешь, – это очень ценно.

– У меня слова как раз всегда слетали с языка! – говорю я. – А теперь вот нет… с тех пор как…

– С тех пор как с тобой начало происходить то, что ты не в силах описать.

Да-да, наверное. Я молчу. Может, она и думает, что моя голова полна глубоких мыслей, но на самом деле в ней тишина.

– Хотите чаю? – спрашиваю я. Можно подумать, у Анни еще есть чай.

Когда я возвращаюсь из кухни с двумя стаканами воды, бабушка Браха с трудом садится в постели.

– Давай поговорим о чем-нибудь попроще. Расскажи-ка, кем ты хочешь стать? После войны.

Попроще? Понятия не имею. Я улыбаюсь.

– Когда я была маленькая, то хотела стать танцовщицей. – Я смотрю в пол, на ее худую бледную ногу с синими варикозными венами, свесившуюся с кровати. – Мама раньше говорила: «Танцуй!» И я танцевала. На кончиках пальцев с поднятыми руками, как балерины на фотографиях.

– Так танцуй же! – говорит бабушка Браха.

Я недоуменно смотрю на нее. Она кивает. Я улыбаюсь.

– Да я, вообще-то, не умею.

Но я начинаю вполголоса напевать. Я хочу быть счастливой. Хочу танцевать, с Петером, пока не упаду без сил. И пусть у меня закружится голова… И очень тихо, очень осторожно я танцую под музыку, которую, кроме меня, никто не слышит. Хотя нет, бабушка Браха слышит наверняка.

Когда музыка у меня в голове останавливается, я со смехом падаю на край кровати, рядом с бабушкой Брахой. Она обнимает меня и прижимает к своему костлявому телу. Оно совсем не такое, как у мамы, но все же напоминает о ней.

– Я хорошо помню, как впервые танцевала с Луисом, – говорит бабушка Браха. – Это было на Пурим, такой веселый еврейский праздник. Мне было семнадцать. А три года спустя он стал моим мужем.

Не могу себе представить, что когда-то – лет, наверное, восемьдесят назад – она была молодой, прямо как я. И не могу поверить, что когда-нибудь стану такой же старой. Но если я доживу до восьмидесяти, то буду вспоминать не танцы. Я всегда буду вспоминать…

– Танец с будущим мужем, – поспешно бормочу я, – это прекрасное воспоминание.

– Да, – соглашается бабушка Браха. Может быть, она слышит то, чего я недоговариваю, потому что ободряюще притягивает меня к себе. – Парни будут в очередь за тобой стоять, – обещает она.

Но я думала не об этом.

Мои губы дрожат. Я говорю, что уже поздно, пора идти, и торопливо, не попрощавшись, выбегаю из комнаты.

31

– Куда же запропастился Франс? – недоумевает Трюс.

Румер и старик Виллемсен молча пожимают плечами, не отвечают. Мы с Сипом и Абе тоже не отзываемся – слишком устали, чтобы выдавить хоть слово. Голод никак не заглушить, силы взять неоткуда. Поеживаясь, я прижимаюсь к холодной печке. Трюс обхватила себя за плечи руками. На дворе ноябрь сорок четвертого, ветер и стужа, но топить нам нечем.

Наши товарищи уже не те крепкие парни, с которыми мы познакомились два года назад. Кепки низко надвинуты на глаза, осунувшиеся лица мрачны. Позади – два провала. Попытка ограбить бюро по распределению продовольственных карточек,