Владимир Буртовой - Cамарская вольница. Степан Разин

Никита, уперев конец сабли в пол, сел в углу горницы и, поглядывая на рейтар, которые, привалившись к косякам двери, стояли, роняя с себя дождевую воду на пол, и с интересом слушали, чем же кончится этот разговор, принялся подробно рассказывать, когда и что с ним приключилось. Начал с Уварова учуга и вплоть до возвращения в Астрахань. Воевода слушал, улыбался чему-то, косился то на Никиту, то на подсвечник, по окончании исповеди, хмыкнув, спросил:

— И это все истинная правда, а не воровская сказка, стрелец? — Иван Назарович загадочно улыбнулся, вновь прищурил серые, с припухшими веками глаза. Задумался, поправил на голове завитой парик, в хищно-ласковой ухмылке снова показал ровные белые зубы. — А почему я должен тебе верить? И где те трое твоих сотоварищей со струга? Может, ты извел их, чтобы завладеть стругом да и сбежать на нем к донским разбойникам? Кого выставишь себе в послухи?[98] Ведь воровского сотника Хомутова с тобой там не было!

Никита, теряя над собой власть, вскочил на ноги, головой почти под иконостас с медной лампадкой на цепочках, и, чувствуя, как кровью набухает шрам на левой скуле, прерывистым голосом крикнул:

— Как можешь ты такое мыслить… воевода Иван Назарыч!? Неужто некрещеный я? Неужто на своего брата-стрельца руку поднял бы?

— Ха! — прихлопнул воевода Алфимов ладонью о столешницу, потом дунул на нее, словно на пушинку, показывая, что слова Никиты такие же невесомые. — Не стрельцы ли своровали в Яицком городке да своего голову посадили в воду? Аль тамошний стрелец Ивашка Чикмаз, срубивший более ста голов, был без тельного креста? Не отговор это, стрелец! Троих нет, а ты жив и у разбойных казаков в ватаге объявился — вот это истина! Как отпишу в Москву со здешних пыток, тому и поверят в Разбойном приказе!

Никита, стиснув зубы и со вздутыми желваками на скулах, молча опустился на лавку, положил бесполезную саблю на стол: одному всех воеводских рейтар не одолеть! Да и негоже бой в доме зачинать, детишек пугать до смерти…

— Тогда пусть сам Бог будет моим послухом, более некого мне поставить, — выговорил через силу и откинулся спиной к стене. Рейтары переглядывались между собой, но от разговора воздерживались, страшась воеводского гнева.

Воевода Алфимов медленно огладил усы, бородку, прикрыл пальцами глаза, которые, словно у сонного, не мигая уставились в дальний угол, где стояла кадь с водой и с подвешенным за ручку ковшом. Его продолговатое лицо с крупным носом было желто-розовым в отсветах от золотых чашечек подсвечника. Вдруг поднял руку и кистью дал знак рейтарам: ступайте, дескать, прочь из избы! Литвины послушно, бренча оружием, вышли в сенцы, потом на крыльцо. Воевода своим липучим взглядом приклеился к бледному от волнения лицу Никиты, понял, что стрелец пребывает в изрядном смятении.

— Донесли мне твои же стрельцы-сотоварищи, — соврал Иван Назарович, — что вынес ты этот дорогой подсвечник со двора астраханского митрополита Иосифа, когда тот отлучился по делам божиим в собор. Так ли? Говори, как на исповеди! — и снова ладонью прихлопнул для строгости. — Я теперь для тебя здесь и царь и патриарх! И ты в моей полной власти!

У Никиты брови полезли на лоб. Будто яркая молния в ночной кромешной тьме сверкнула простая по своей истине догадка: не по его душу явился злопакостный воевода с рейтарами-литвинами, а за этим шахским подсвечником! Надо же! Как в воду глядел еще там, в Астрахани, сотник Хомутов, советуя продать свой дуван. Но Никита решил потешить сердце Парани роскошной вещицей… Потешил, да только алчное око и сердце самарского воеводы! И как это вынюхал о подсвечнике воевода со своими ярыжками? Неужто и в самом деле кто из товарищей проговорился?

— Подсвечник сей не с митрополичьего двора, воевода Иван Назарыч, а достался по дувану, когда взяли боем кизылбашский город Фарабад, — понемногу успокаивался Никита. Он повернулся к воеводе, выдавив поджатыми губами глубокие морщинки у рта, молча снял и потушил пальцами пять свечей, шестую, капнув на стол воску, прикрепил на угол, ближе к иконостасу. Потом встал, сдернул со шкафа расшитую петухами рушницу, завернул в нее подсвечник и протянул воеводе.

— Возьми, Иван Назарыч, сию безделушку. И то верно — не в стрелецкой избе такому убранству стоять, а тебе пущай это будет памятный гостинец от всех нас, — и, сделав лицо возможно смиренным, поклонился воеводе поясно. И усмехнулся про себя, вспомнив, как призывал дьяк Брылев «кланяться» новому воеводе, а бесшабашный Митька Самара отшутился — нечем, дескать, кланяться… Сгодился подсвечник для «поклона» дотошному воеводе, сгодился! Чуть было головы не потерял из-за него!

— Да ты что! Возможно ли? — Воевода Алфимов руками даже замахал, делая пристойный вид, будто крайне огорошен таким оборотом разговора. — А ежели и в самом деле со двора митрополита? И по мне сыск учинят… — Воевода отговаривался, но Никита хорошо видел, что смекалистая уступчивость с его стороны весьма приятна воеводе. Вона как глаза посветлели и брови разошлись по своим привычным местам!

— А ты позри, воевода Иван Назарыч, вота на донышке вещицы клеймо стоит с ненашенскими буквицами, а на персидском либо арабском писании. Не иначе, из шахского дворца в Фарабаде казаками снесена в общий дуван… Бери со спокойной совестью, воевода, — настаивал Никита, а про себя усомнился, что хоть маковая кроха совести осталась у этого царского стольника.

— Ну, ежели там и вправду персидское клеймо… Давай, дома через толстое стекло разгляжу, у тебя вона какой мрак в горнице… Ежели не со двора митрополита, то и оглашать дело не стану и в Разбойный приказ отписывать не будет нужды. Подай плащ, вот так… Проводи на крыльцо, рейтары меня ждут под дождем, — хохотнул нарочито воевода, сунул подсвечник под мышку и пошел вон.

Когда Никита воротился, перепуганная Параня с тихим плачем повисла у него на шее. Всхлипывая, спросила, заглядывая в глаза:

— Снес изверг вещицу?

— Вещицу снес… да не сносить ему головы, видит Бог, при таком правлении в городе! Пущай под тем подсвечником молит Господа, чтоб не грянула на Самару по нынешнему смутному времени какая ратная сила с Дону альбо еще откуда. Ужо тогда…

Параня испугалась лица собственного мужа и молча перекрестилась на икону Божьей Матери.

Глава 5

Набег

1

По-волчьи затосковал воевода Иван Назарович, сидя у мутного, залитого затяжными осенними дождями окна, на котором прилипло три ярко-красных кленовых листа — накануне над Самарой, со стороны северной дубравы, промчался лихой ветер, изрядно подрал на деревьях остатки летнего украшения…

Тосковал воевода по тихой и многотерпеливой супруге Наталье Кирилловне, по озорной дочке Ириннице — невеста уже, пора и о женихе подумать для нее. Да куда везти семью? В этот тесный домишко, где он да верный холоп Афонька едва разместились? Повелел городничему Федьке Пастухову просторный дом рубить и печку класть в самарском кремле, за соборной церковью, где близ губной избы оставался небольшой пустырь. Бревен навезли, кирпич добыли, а ненастье грянуло, и все работы полетели коту под хвост! Теперь, покудова не закружат по небу безмолвные мухи, из-под крыши не вылезть. Вот и сидят все, под стать мышам в норах. Ан нет! Кому-то понадобилось — того ненастье и замки не удержали! Будто семеро нечистых через потолок и крышу вынесли!

Воевода вспомнил, и от негодования и досады выдавились на нижних скулах желваки: неделю тому назад, в такое же дождливое утро, прибежал десятник Митька Самара, чьи стрельцы несли службу при губной избе, и с порога брякнул, что смутьян и разбойник Игнашка Говорухин, сбив колодки и разобрав потолок, через чердак и крышу ушел из пытошной, оставив на память о себе погнутый лом да иззубренную отсечку.[99]

— Не иначе, воевода Иван Назарыч, нечистая сила Волкодаву содействовала! — уверял стрелецкий десятник, а бывшие в карауле стрельцы Еремка Потапов, Гришка Суханов да Ивашка Беляй клялись, что с крыльца губной избы не сходили всю ночь, и за частыми раскатами грома и воем ветра никакого стука в пытошной не слышали. И кто пронес туда тяжкий лом и отсечку, того не ведают, потому как, окромя ката Ефимки да подьячего съезжей избы Ивашки Чижова с водой и краюхой хлеба колоднику, в губную избу по вечеру перед сдачей под караул никто не входил. И ключи, воеводе то ведомо было, только у губного старосты…

А по Самаре скрыто и неотвратимо, будто весенние подснежные ручьи, потекли слухи, что лютый на воеводу Волкодав недалеко ушел, грозится выкрасть со своими разбойными людишками какой-нибудь темной ночью самарского воеводу и по примеру донских гулевых казаков посадить в воду. И в подтверждение слухов в один из непроглядных вечеров со стены кремля бабахнул пищальный выстрел, пуля разбила оконное стекло, отщепила кусок столешницы и влепилась в стену над воеводской кроватью. По сполоху кинулись искать головника, да только видели, как сиганул тот со стены на городскую сторону да и был таков! Поди сыщи его, когда во тьме и слякоти далее пищального ствола ничего не приметить!