Между молотом и наковальней - Михаил Александрович Орлов

В большинстве случаев коронованные особы оправдывали возлагавшиеся на них надежды. Да, что далеко ходить, двоюродный брат Ягайло-Владислав женился на королеве Ядвиге, когда той исполнилось четырнадцать, то есть меньше, чем ныне Софье.

Превозмогая робость, Василий стол на своем. Тогда Витовт привел свой основной довод:

– Говоришь, что намерен жениться, но как это понимать, коли неизвестно мнение твоего батюшки, а без его благословения какое венчание?

Довод выглядел веско, даже убийственно, но Василий на удивление быстро нашелся.

– Но обручиться-то, мы можем…

– Сватаешься без дозволения отца, а коли девку мне опозоришь и не возьмешь за себя то, что мне тогда делать? Ладно, ступай. Позже сообщу тебе свое решение.

Молодой человек поклонился и покинул залу. Отпустив телохранителей-татар, Витовт остался один и призадумался. Человек не способен предвидеть грядущее, задернутое пеленой времени, но он всегда силится сделать это, хотя часто не удачно. «Дать согласие на брак дочери с Василием или искать жениха поближе и попроще? Что мне сулит внезапное появление московского княжича – подарок судьбы или пустые хлопоты?» – мучительно соображал Витовт, не находя ответа на этот вопрос.

Выйдя из замка, Василий стал спускаться к замершей реке. На льду под крепостной стеной девица в шубке довольно долго каталась на костяных коньках. Приглядевшись, узнал ней княжну Софью. Спустившись и подойдя к берегу реки, остановился. Сделав круг, потом еще один, девица остановилась против Василия, лихо затормозив коньком.

«Воистину ведьма!» – мелькнула мысль, но, стряхнув оторопь, похвастался:

– Только что просил у Витовта руки его дочери. Обещал подумать…

– Ну, ты и наглец!

Слово за слово, разговорились. Княжна поинтересовалась, как он умудрился бежать из Орды? Не страшно ли было?

– Мой батюшка отослал меня к Тохтамышу с «выходом». Сопровождающие меня мужи добились того, чтобы ярлык на Владимирский стол остался за Москвой, но хан оставил меня у себя, как и прочих наследников великих князей: тверского, нижегородского и рязанского. У старшего из нас нижегородского княжича Василия Кирдяпы жена осталась в Суздале, и он попытался бежать к ней, но у брода через Суру встретил татарского посла. Тот спеленал беглеца и вернул в Сарай-Берке. Царь[8] не на шутку разгневался, и Кирдяпе пришлось за свою борзость принять истому заточения… – поведал Василий.

– Так вы, бедненькие, там без женской ласки мучились? Ой, не верю! Признайся, наложниц вам небось присылали? – озорно прищурилась Софья.

В самом деле, как-то на Пасху, в светлое Христово Воскресение ханский евнух привел к нему юную осетинку, дабы разговелся, но княжич застеснялся. Ему тогда было тринадцать, и он отослал ее обратно…

Уловив неловкость собеседника, княжна расхохоталась и переменила разговор:

– А почему бежал окружным путем?

– Тохтамыш тогда откочевал к Хвалынскому морю[9], и мурзы, которых подкармливал батюшка, всё устроили самым лучшим образом. Волжский путь они посчитали наиболее опасным, поскольку по нему в первую очередь и пошлют погоню за беглецом. В конце концов добрался до господаря Молдавии Петра Мушата, а потом оказался в Луцке, и твой батюшка приютил меня. Я ведь изрядно поиздержался в пути, – тут же по лицу княжны понял, что сказал лишнее, и прикусил язык. Он и правда бежал из Молдавии, ибо задолжал людям тамошнего господаря немало и не вернул им ничего. Да и с чего?

Княжна окинула молодого человека холодным презрительным взглядом и съязвила:

– Так ты к нам нищим явился и еще сватаешься… На приданое, что ли, надеешься?

– Дай только на Москву вернуться, будешь у меня в парче да китайских шелках ходить, словно греческая царица…

– Ой ли? Сомневаюсь…

На другой день Витовт призвал к себе молодых людей и, не взглянув на Василия, без обиняков спросил дочь:

– Люб ли тебе московский княжич?

Вместо ответа та опустила глаза и только кивнула. Сделав вид, что уступает дочери, луцкий князь распорядился готовить обручение молодых.

Во дворе замка в рубленой церкви Иоанна Богослова, в которой покоились останки здешних светских и церковных владык, Василий с Софьей обменялись железными перстами и нательными крестами, как то тогда было заведено.

Золотые кольца при обручении тогда не использовались, ибо христиане переняли этот обычай у греков, а там жених с невестой обменивались кольцами в знак верности. Впрочем, в XIV веке этот обряд еще только начал входить в обиход.

Тем не менее, отныне Василий и Софья стали женихом и невестой. Княгиня Анна Святославовна так расчувствовалась, что даже пустила слезу.

4

Весть о помолвке дочери Витовта со старшим сыном, а значит, наследником московского престола достигла Кракова и насторожила членов королевского совета. Всегда недоверчивому и подозрительному Ягайло стало мерещиться, что при дворе двоюродного брата зреет заговор или мятеж. Его величество относился к луцкому князю с некоторым недоверием, а ведь когда-то они были закадычными приятелями.

Думая о Витовте, польский король иногда жалел о том, что не расправился с ним в свое время, как с дядей Кейстутом Гедиминовичем в Лидском замке. Но ему вновь вспомнились слова матушки Юлиании Александровны:

– Пока твой двоюродный брат жив, мы в опасности. Помни, что ты не обычный литвин, а великий князь, и обязан не допустить междоусобиц в своей земле, в этом высший долг всякого государя. Лучше умертвить одного безумца, чем погубить сотни безгрешных душ. Рано или поздно твой пленник вырвется на волю и ты поплатишься за свое добросердечие. Гнилой зуб вырывают, как это ни больно. Выполни же свой долг!

Матушка, мудрейшая из женщин, умела виртуозно распутывать сложнейшие политические головоломки и распутывать замысловатые узлы интриг, сочетая в себе византийскую изворотливость, замешанную на дьявольском лукавстве, с татарским нечеловеческим коварством. Если бы она родилась не женщиной а мужчиной, то оставила бы по себе память на столетия и ее вспоминали бы, как величайшего правителя, но увы… Ныне Юлиания Александровна сильно хворала, это тяготило сына, ибо он знал, что конец у всех один и с этим ничего поделать.

О Ягайло его современники имели разные, порой совершенно противоположные мнения. Лукавый хронист Ян Длугош писал, что государь «после своего крещения в католичество и коронации стал человеком большой набожности и великого милосердия для убогих, вдов и сирот». Однако в душе он по-прежнему оставался православным, поскольку был ближе к греческой культуре, впитанной им с молоком матери. В свою очередь, хитрый интриган, ставший впоследствии краковским епископом, Збигнев Олесницкий упрекал своего государя со всем рвением правдолюбца: «Все добрые качества короля заслоняют его недостатки. Целые ночи он пьет и, разморенный пьянством, отсыпается, а святую мессу слушает лишь по вечерам и как-то отстраненно. Костелы и монастыри