Выше неба не будешь - Станислав Петрович Федотов

сын – оставалась в Китае и, судя по всему, становиться советской не намеревалась.

Решением революционной власти все вроде бы остались довольны, однако Павла не покидала тревога: заезжавшие в Бочкарёвку крестьяне из окрестных сёл и деревень рассказывали о недовольстве казаков и сельчан действиями большевиков, которые начали бесцеремонно реквизировать у них «излишки продовольствия». В Приморье интервенты и противники советов – объединившиеся офицеры, назвавшие себя «белой гвардией» в противовес «красной», и часть уссурийского казачества под командой есаула Калмыкова – успешно теснили плохо организованные отряды красногвардейцев. Поэтому Далькрайком, обосновавшийся в Хабаровске, выпустил директиву о мобилизации рабочих и крестьян в новую Красную армию. Амурские большевики для её исполнения направили в сёла и станицы вооружённые отряды. Вначале добровольная, а затем кое-где добровольно-принудительная мобилизация, нередко сопровождавшаяся насильственным изъятием продовольствия для нужд рабочих и сельской бедноты, породила сопротивление. Где-то мобилизационный отряд разоружили и выгнали из села, где-то казаки сами взялись за оружие. Помня о том, что на правом берегу Амура скопились бежавшие от разгрома вполне боеспособные враги советской власти, готовые в любой момент вернуться и мстить, невольно задумаешься, как дальше жить. Особенно, когда отвечаешь за безопасность работы на огромном участке железной дороги, а людей под твоим началом раз-два и обчёлся. Невольно скажешь «спасибо» атаману забайкальских белоказаков, что не поладил с чехословаками и задержал движение их эшелонов во Владивосток. Впрочем, судя по последним сводкам, они и сами туда не спешат, берут власть в свои руки всюду, докуда они, эти руки, дотягиваются.

Через несколько дней после назначения Павла к нему приезжал председатель ЦК Союза амурских железнодорожников Шимановский. Инженер, выпускник Томского технологического института, интеллигент в каждом сказанном слове – куда до него бывшему казаку с образованием портового грузчика! – а вот нате вам, разговаривал с полным уважением. Советовал перевезти семью (шутка ли – пятеро детей!) в безопасное место – может, в Благовещенск, где легче было затеряться, или в глухую тайгу. В любом случае уехать из маленькой Бочкарёвки, в которой каждый человек на виду, и все всё про всех знают. Бодрости эти советы никому не добавили, а вот Сяосун, выговорив отдельную встречу с Шимановским, предложил себя в качестве секретного агента, чтобы вести постоянную разведку на обоих берегах Амура.

– Я не поклонник шпионажа, – морщась, сказал Владимир Иванович, – но не могу не признать его нужности и даже необходимости в нынешней политической и военной неразберихе. Интервенты вот-вот возьмут Хабаровск, у революционной власти пока что не хватает сил, и мне думается, что самой подходящей формой борьбы в сложившихся условиях будет организация партизанских отрядов. Данные разведки очень пригодятся. Однако, товарищ Ван, к вам вряд ли отнесутся с доверием жители русского берега Амура.

– Я могу пригодиться, – неожиданно предложил Павел.

Он вовсе не собирался становиться шпионом или разведчиком. Получилось как-то само собой. Просто он неплохо знал эти зазейские земли. Исходил их, когда сбежал из дому. Где-то подворовывал, где-то подрабатывал, пока добрался до Благовещенска. Давно это было, больше двадцати лет прошло.

– Нет, вас могут быстро разоблачить. Вы уже посещали станции и разъезды с проверкой безопасности?

– Само собой, – кивнул Черных. – Отсюда и до Благовещенска. До Свободного правда не успел.

– Вот видите. Вас все уже знают. Нет, нужен незаметный и очень надёжный товарищ.

– Илья Паршин, – вместе сказали Сяосун и Павел и, переглянувшись, улыбнулись: надо же, нашли общий язык!

Правда назвать их улыбки радостными не рискнул бы и сам Илька, хотя его неуёмная натура давно уже закисала от однообразия жизни на станции, где его определили начальником охраны. Слишком большая гроза надвигалась на Амур, а у него вот-вот жена разродится – куда её с дитёнком прятать? Но в том, что Илья согласится, по крайней мере у Павла сомнений не было.

А с семьями – чего гадать? – дом-то бабушки Татьяны в Благовещенске пустует, туда их и определить.

4

– Дошло до меня, Иван Фёдорович, что ты собираешься на ту сторону?

Иван даже не стал оборачиваться: и так знал, что Гамов. Шаг неслышный, голос спокойно-вкрадчивый – не атаман Амурского войска, а агент секретной службы. Уже несколько раз приходил на берег Амура на окраине Сахаляна, где Иван облюбовал себе местечко – посидеть в одиночестве, отдохнуть от капризов двухмесячной Олюшки и слёз Насти. Видать, из-за раны, которая не давала о себе забыть болью и кашлем, он стал чаще раздражаться. А жена так много плакала, тоскуя по Феде и Маше, оставшимся с Черныхами, что Иван всерьёз начал удивляться: где в человеке столько слёз помещается?

Поначалу, до Настиных родов, они приходили на берег все вместе, потом Кузе стало скучно, и он откололся. Родители не корили: шестнадцать лет парню, друзья-товарищи нужны, да и на девок подошла пора заглядываться, благо и тех, и других из семей перебежчиков хватало.

Потом роды. Это, само собой, отделило Настю, ей стало не до посиделок, да и сам Иван приходил сюда всё реже, потому что понадобилось зарабатывать на кусок хлеба. Первое время после перехода на китайский берег их привечал в своей «десятидворке» Лю Чжэнь. Это к нему привели небольшой обоз Сяосун с помощником. Сани с имуществом, лошади, коровы и свиньи по решению Сяосуна пошли как бы в уплату за «постояльцев». Лю попытался было отказаться, но Сяосун заявил ему с глазу на глаз:

– Ты это брось – «друзья-товарищи» и прочую чепуху. Это всё-таки не китайцы, а русские. Сегодня они братья, а завтра неизвестно кто. Мы им ничем не обязаны, они нам – тоже.

– Не скажи, – возразил Лю Чжэнь. – Я видел, как они рисковали, чтобы помочь мне и моим рабочим спастись от тех же ихэтуаней. Мы им были никто, обуза, а они нас не бросили.

При упоминании ихэтуаней Сяосун помрачнел, но сказал по-прежнему спокойно:

– Я тоже их не бросил, спас от русских «больших кулаков». Но для нас, китайцев, важней всего интересы нашей страны. И даже в малом мы должны блюсти свои интересы. Так что не изображай благородство, а принимай то, что тебе предлагается, как должное.

– Если ты думаешь, что я благородство изображаю… – Лю Чжэнь даже задохнулся от негодования.

– Извини, сорвалось, – поспешил исправить свою оплошность Сяосун. – Ты, конечно, такой и есть.

– Благородный человек думает о долге, маленький человек думает о выгоде, – отдышавшись, уже спокойно сказал Лю.

– Знаю, знаю: «Лунь Юй», Великий Учитель и тому подобное. Дорогой Лю, весь Китай живёт по учению Кун Фуцзы, как будто за две с половиной тысячи лет ничего в мире не изменилось. Увы, изменилось!