Верхом на ветре - Лючия Сен-Клер Робсон

как все. Всю свою жизнь он неустанно старался быть лучше и хуже, чем все остальные. Жесточайший никогда не брал пленных. В набегах он убивал всех, до кого мог дотянуться. Он никогда не улыбался, если только не был в гуще боя и по бороздке на древке его копья на его жилистую руку не стекала кровь. Быть может, он был братом ненепи — карликов-демонов ростом всего в фут, убивающих неосторожного человека крошечными луками и стрелами.

Звук рвущейся бумаги не прекращался — Жесточайший методично вырывал страницы из большой черной книги и, скомкав, швырял в лежавшую рядом груду. Вырвав последнюю страницу из книги пресвитера Джона, он ослабил шнуровку между двумя дисками плотной бизоньей кожи и принялся запихивать туда скомканную бумагу. Это было хорошее средство для того, чтобы набивать щиты. Бумага была легче бизоньего волоса и смягчала удары лучше сушеного испанского мха. Налетчики всегда старались раздобыть книги. Судя по тому, как изучали их белые, в них должна была быть и какая-то волшебная сила, что придавало им дополнительную ценность.

Такого основательного арсенала, как у Жесточайшего, не было больше ни у кого в племени, даже у Бизоньей Мочи. Не многие тратили время на изготовление двойных щитов, хоть щит и почитался почти таким же священным предметом, как мешочек для амулетов. Жесточайший никого не допускал даже до свежевания и выделки шкуры. Он терпеливо прогрел кожу с плеча старого бизона и дополнительно обдал ее паром несколько раз, чтобы она как можно сильнее сжалась и стала толще. Потом он вырезал из шкуры два круга, долго натирал и колотил гладким камнем, чтобы сделать их ровными и гибкими. Он натянул их по обе стороны деревянного обруча и скреплял сыромятными ремешками, пропущенными через пробитые в шкуре отверстия. Закончив набивку щита и зашив оставшееся отверстие, он нарисовал на лицевой стороне свое священное животное и украсил щит орлиными перьями. В непокрашенном круге уже были пробиты отверстия для широкого ремня, крепившего щит на руке. Покончив с работой, он сделал круглый чехол для хранения щита.

Вся жизнь Жесточайшего была подчинена войне даже больше, чем у обычного воина Народа. Странник в задумчивости наблюдал за ним. Каким стариком он станет? Наверное, таким же вздорным и жестоким, как Сатанк, вождь кайова. Сатанк предпочел бы умереть в бою, даже если бы для этого пришлось встать со смертного ложа и отправиться на поиски жертвы. Глядя в непроницаемое лицо Жесточайшего, он задавался вопросом, мог ли тот вообще полюбить женщину. И жалел ту, которая однажды выйдет за него.

Потом мысли Странника опять вернулись к Орлу. Раз он не может быть с Ищущей Добра, в поисках утешения он, наверное, опять завел интрижку с замужней женщиной…

Возможность уединиться в лагере Народа была большей редкостью, чем белый бизон, но ценилась далеко не так высоко. В ней не было нужды, если не считать запретных свиданий. Однако Орел и Ищущая Добра нашли крошечную укромную лощину неподалеку от лагеря. По известняковым склонам лощины струились десятки быстрых ручейков. Здесь, среди камней и кустов, благодаря мелким брызгам водопадов и тени деревьев было прохладно. Если бы деревня расположилась на открытой равнине, найти такое место было бы намного сложнее. Но и здесь их встречам придавала особое ощущение опасность попасться на глаза.

Орел уткнулся носом в тонкую шею Ищущей Добра и начал тихонько дуть на ее горло и волосы, а потом резко дунул в ухо. Она захихикала и перевернулась, закинув на него загорелую ногу. Так они лежали несколько мгновений, опьяненные ощущением соприкосновения нагой кожи. Их ноги были почти одной длины, и она, опершись на локти и глядя на него сверху вниз, щекотала его стопы пальцами. Ее волосы упали на его лицо, словно отделив их от внешнего мира плотным занавесом.

— Что ты делаешь?

Он посмотрел на нее невинными глазами и, сдув прядь ее волос с губ, ответил:

— Ты сказала тогда, что твоя любовь — словно огонь, похороненный под слоем пепла и ждущий, пока его раздуют снова. Вот я и решил подуть на угли.

Она со смехом повалилась на него, и он ощутил восхитительное тепло ее тела. Хорошо быть с женщиной! Но с любимой женщиной — ты словно в раю! Он провел руками по плавному изгибу спины и гладкой округлости ягодиц. Обхватив руками гибкий стан, он прижал ее к себе, точно одурманенный счастьем.

Она заговорила, прижавшись лицом к его плечу, и он кожей почувствовал, как двигаются ее губы:

— Голубок мой, любимый, парящий орел… Что с нами будет?

Смех вдруг сменился тихими слезами — он ощутил влагу на коже.

— Ищущая Добра, только смерть сможет нас разлучить. Обещаю, я сделаю так, чтобы мы могли быть вместе. — Он принялся успокаивать ее, поглаживая по волосам. — Не плачь.

С нами все будет хорошо. Клянусь! Ты веришь мне?

— Да, Орел, я тебе верю.

Надуа склонилась, зажав ладони между коленями, и, еле сдерживая волнение, попыталась заглянуть через плечо Знахарки, которая вот уже несколько недель усердно над чем-то трудилась, но всегда откладывала работу, стоило Надуа войти в типи. Теперь же она с загадочной улыбкой рылась в одной из коробок, сшитых из сыромятной кожи и натянутых на каркас из ивовых ветвей.

Из-под платья Разбирающей Дом она вытянула какую-то вещь кремового цвета и, встряхнув ее, подняла под перезвон крошечных колокольчиков. Это было превосходное платье, искусно сшитое из тонко выделанной оленьей кожи. Разбирающая Дом с любовью смотрела, как Знахарка приложила платье к Надуа. Даже Рассвет отложил в сторону работу и улыбнулся.

— Каку, бабушка, оно такое красивое!

— Примерь.

Надуа натянула платье через голову. Густая бахрома свисала по вороту и плечам, щекотала ноги у подола, доходившего почти до икр. На боковых швах и кокетке гроздьями были нашиты десятки маленьких металлических колокольчиков, сопровождавших каждое движение нежным перезвоном. Оленью кожу дубили и пережевывали часами, а потом коптили, пока она не стала нежной, как полотно, мягкой, как бархат, и бледно-желтой, как густые сливки. Благодаря копчению такое платье сохраняло форму, даже намокнув. И Надуа оно было впору.

Но на этом сюрпризы не закончились. Знахарка вынула пару небольших, доходивших до бедра леггинов, выкрашенных в небесно-голубой цвет и так же расшитых бахромой, колокольчиками и бусами. Подвязки, удерживавшие их чуть ниже колена, были красные, расшитые белым и синим бисером. Потом она протянула Надуа пару маленьких мягких высоких мокасин с бахромой у икр, спускающейся вдоль единственного черного шва. Когда она надела их и подвязала верх леггинов к набедренной повязке,