Алла Панова - Миг власти московского князя

Он снова провел еще влажной ладонью по лбу — по­казалось, что это принесло какое‑то облегчение, — едва ли не с ненавистью поглядел исподлобья на Меланью, такую близкую и доступную, и, грубо схватив ее за локоть, потянул к себе.

Солнце поначалу нехотя раздвигало скопившиеся на востоке облака, но потом, словно очнувшись от сна, взялось за работу веселее, и уже совсем скоро серые горы, преграждавшие путь солнечному свету, раздвинулись, а затем и вовсе растаяли, как снежные сугробы, под жаркими весенними лучами.

На крыльце посадского дома, устроившись на ши­роких ступенях, словно на лавке, Василько и Митрий вели неспешную беседу в ожидании, когда проснется посадник. Сообщив им, что ночь хозяин проспал спокойно, лишь пару раз просил воды, Темка заторопился выполнять какое‑то поручение хозяйки, которая на смену с дочерью всю ночь провела рядом с больным и теперь дожидалась там его пробуждения. По тонким коротким сосулькам, свисавшим с крыши, медленно сползали капли, падали в углубление, пробитое в снежном насте.

— Вот и весна, — сказал задумчиво сотник, кото­рый был огорчен тем, что пока не удалось увидеть Веру.

— Пожалуй, что так, только зима еще с летом побо­рется, вчера‑то вишь как мело, а нынче растеплилось, а завтра, глядишь, опять заметет, — поддержал разго­вор Митрий. — А где сестра твоя, что ее не видно? — будто угадав мысли товарища, спросил он у Федора, ко­торый то и дело бегал в дом, чтобы узнать, как там отец, а возвращаясь, усаживался рядом с сотником.

— Так она в церковь ушла, когда еще темно бы­ло, — как о чем‑то само собой разумеющемся сообщил Федор и, тяжело вздохнув, добавил: — За здоровье ба­тюшки помолиться и свечу поставить.

— Что ж она, одна ушла? — поинтересовался сотник.

— С нянькой, — ответил мальчик, — да тут ведь недалеко — у ворот, что на бор смотрят. Она завсегда туда ходит. Когда с мамкой, а когда и одна бегает.

— Ясно, — кивнул Митрий и посмотрел в сторону ворот, за которыми послышался какой‑то непонятный шум.

Холоп, возившийся у конюшни, поспешил к воро­там, приоткрыв калитку и высунув наружу голову, он поговорил с кем‑то и стал вытаскивать засов.

Когда тяжелый засов был снят, и холоп открыл од­ну створку ворот, во двор въехал всадник, в котором сотник сразу же узнал Потапа. На хмуром лице при­ехавшего при виде Василька изобразилось нечто вроде улыбки. Спешившись у крыльца и отдав поводья под­бежавшему холопу, Потап, равнодушно поглядев ис­подлобья на Митрия, перевел взгляд на сотника и спросил:

— Ну, как?

— Да все вроде ладно, — ответил сотник, без лиш­них слов поняв, что речь идет о самочувствии посадни­ка, и, повернувшись к Митрию, объяснил: — Это тот самый умелец, что Василию Алексичу жизнь спас.

— Рад встрече, — искренне проговорил Митрий, поднимаясь со степеней и поправляя свиту.

— А это, Потап, наш Митрий, он для дружины по­лучше твоей бабки–знахарки будет. Ему что почечуй[51], что рана тяжкая — он любой хвори первый враг! — расписывал сотник достоинства старшего товари­ща. — А ты‑то по делу в Москву али ради посадника прискакал?

— Проведать надо, — смущенно ответил Потап и, чтобы собеседники не подумали, что он излишне сердо­болен, проговорил угрюмо: — Отец в город к брату по делам послал, ну и посадника проведать повелел.

Разговоры пришлось прервать: наверху послыша­лись торопливые шаги — Федор спешил сообщить гос­тям, что отец пробудился.

— Ну что ж, вот и наше время пришло, — делови­то проговорил Митрий и направился наверх, о чем‑то негромко расспрашивая по пути нового знакомого и не обращая никакого внимания на сотника.

Идя позади увлеченных беседой людей, еще не­сколько мгновений назад незнакомых друг с другом, Василько удивленно думал о том, как быстро они — обычно неразговорчивые и хмурые — нашли общий язык. Сотник разобрал лишь названия трав да еще слова «грузный» и «рыхлый», вырвавшиеся из уст Митрия. «Со стороны посмотришь, можно решить, что всю жизнь знаются», — будто заноза беспокоила сотника мысль, вызванная обидой, что он, человек, которому князь наказал помогать посаднику, вдруг неожиданно для себя оказался лишним.

На пороге горницы гостей встретил Темка. И тут уж и вовсе разобрала Василька досада: троица обступи­ла посадника, совсем загородив больного от сотника. Он этого стерпеть не мог — грубоватым жестом отодви­нул в сторону слугу посадника, встал между ним и Потапом.

— Что, Василий Алексич, словно вороны налете­ли? — проговорил он, вглядываясь в бледное лицо по­садника, и улыбнулся.

— Ох, налетели, Василько, налетели, — со слабой улыбкой подтвердил тот.

— Потерпеть тебе придется! Ты пока в их власти, а они свое дело знают, — снова улыбнулся сотник.

— Терплю, как не терпеть, — ответил больной.

— А чтобы нас тебе терпеть долго не пришлось, — вступил в разговор Митрий, — надобно сил скорее на­бираться, тогда и мы не понадобимся. Но раз–другой — хочешь ты или не хочешь — а придется тебе нам под­чиниться и позволить удостовериться в том, что рана твоя затянулась.

— Да разве ж я против? — ответил посадник, и на лице его сотник увидел какую‑то жалкую улыбку.

— А раз не против, так давай мы за дело примемся.

Сотник отошел в сторону, поняв, что теперь ему не­чего делать у ложа больного, и со стороны наблюдал за тем, как посадника ловко раздели и быстро сняли по­вязки.

Осмотр длился недолго, приложив к ране какие‑то пахучие снадобья и поменяв повязки, Митрий с Потапом как старые друзья уселись на лавку у стола, и пер­вый, поглядев на посадника, сказал строго:

— Теперь тебе, Василий Алексич, совет наш будет таков: день–другой полежишь, а там — вставай и хо­дить начинай. Рана этому не помеха. Правда, сперва, конечно, поберегись немного: все‑таки слаб ты пока. Сил тебе набираться надобно, ешь, пей сколько душа попросит, гуляй по двору, грейся на солнышке.

— Вот и ладно, — довольно проговорил посадник, немного утомившийся от перевязки, — это хорошо, что вы сами встать позволили, а то я уж и без вашего позволения…

— Да, да! Он еще вчера, после вашего ухода, все по­рывался по горнице ходить и нас ругал, что удержива­ем, — перебила мужа Анастасия, все это время без­молвно стоявшая у печи. — Я ж, говорит, не обезно­жел, и незачем, мол, на ложе валяться.

— А тебе кто велел рот открывать? — резко пре­рвал причитания жены посадник. — Ишь какой видок выискался! Я еще сам за себя в ответе.

Жена, потупив голову, замолчала, а Федор, при­жавшийся к ней, хотел было вступиться за мать и под­твердить, что так оно все и было, но Анастасия удержа­ла его, строго глянув на сына и на мгновение прикрыв ладонью свой рот. Федор нехотя послушался и снова устремил свой взгляд на отца.

— Голова‑то у меня цела! А они ишь обрадова­лись! — продолжал возмущаться тот. — Дай бабам власть, они и вовсе, как младенца, спеленали бы — ни рукой, ни ногой не пошевелил бы, из рожка бы кормили.

— Ты, Василий Алексич, зря так распаляешься, — проговорил миролюбиво Митрий, — это я им давеча наказ, такой дал. Как чувствовал, что ты встать захо­чешь.

— А ты кто такой, чтобы в моем доме распоря­жаться! — запальчиво спросил посадник. — Или я те­перь в своем доме не хозяин?

— Хозяин! Хозяин, — замахал руками на него Ми­трий, не ожидавший от больного такой прыти, и с улыбкой сказал. — И кто я, ты, Василий Алексич, хорошо знаешь. А распоряжался я в твоем доме не по своей воле, а властью, данной мне князем Михаилом Ярославичем, который о твоем же здравии печется. Так что ты на своих домочадцев не шуми и против князя не иди.

— Да разве ж я против Михаила Ярославича? Я ж для порядка, — стал оправдываться посадник. — Они ведь о том не сказывали.

— Ты, Василий Алексич, словно дитя малое, — как и прежде, спокойно продолжал говорить Митрий, — неужто сам не понимаешь, что никто в твоей силе богатырской не сомневается, что все лишь хотят, чтоб скорее ты на ноги встал, в строй вернулся?

— «Богатырской»? — усмехнулся посадник. — Когда ж то было? Теперь‑то силы поубавилось!

— Ну уж и скажешь, — возразил сотник, все это время молча наблюдавший за неожиданно случившейся перепалкой. Он целиком был на стороне Митрия и хотел бы вставить свое слово, да сомневался, вправе ли урезонивать посадника, который в отцы ему годился.

— А разве нет! Я ж ума еще не лишился, сам все вижу! — прервал его посадник и проговорил с горечью: — Разбух я чтой‑то, как на закваске. Уходя в поход, даже кольчужную рубаху не смог напялить, бехтерец едва ремнями стянул, хорошо, что хоть грудь прикрыл. Оттого и стрела плечо прошила. А ты, Мит­рий, о силе богатырской речь ведешь. Ты меня на са­мом деле будто младенца несмышленого убаюкиваешь! Нет, милый, я еще разум не потерял! Стрела‑то мне не голову пробила! Сам все знаю и все понимаю.

— Раз так, то уж будь добр, послушай нашего сове­та и выполни все, как я тебе говорил. Ежели по–своему поступать станешь, то лишь хуже себе сделаешь, — спокойно сказал Митрий, в голосе которого почувство­валась усталость от затянувшегося бесполезного спо­ра. — Мне не веришь, так и Потап мои слова подтвер­дит. Ну, а если оба мы не указ, то наверняка придется тебе теперь к старухе–ведунье за помощью обращаться.