Зинаида Чиркова - Проклятие визиря. Мария Кантемир

Балтаджи вошёл в залу, низко склонившись, припав головой к полу, дополз до подножия султанова седалища и поцеловал его туфлю.

Султан двинул одним лишь указательным пальцем, и Балтаджи немедленно сел чуть ниже султана и обратил свои глаза на надменное, сонное и одутловатое лицо повелителя.

— Счастлив тот, кому удаётся лицезреть порог справедливости, — начал он цветистое приветствие, но султан прервал его мановением пальца, и Балтаджи немедленно перешёл на деловой тон. — Уже доносил тебе, о величайший из всех повелителей на земле, что русские уберут всё, что захватили до сих пор. Они сроют Азов до основания, и заложниками в этом деле у нас трое знатных людей: важное лицо — подканцлер Шафиров, сын командующего армией русского царя Шереметев и сам посол — Пётр Андреевич Толстой. Все они будут сидеть в Семибашенном, и до тех пор, пока русские не выполнят своего пункта договора. А если не сделают этого — головы их скатятся к твоим ногам. Но позволь уверить тебя, о порог справедливости, величайший из всех повелителей на земле, что русские сделают это. И тогда нам нечего будет опасаться, что корабли этой северной державы войдут в наше море...

Он подполз он к самым ногам султана и подал ему карту, на которой были отмечены три города, предназначенные к уничтожению.

— Изволь бросить свой блистательный взор на эту карту, — продолжал Балтаджи как ни в чём не бывало, уже снова сидя на своём месте, чуть ниже султана. — Этих трёх крепостей больше не существует, они ещё есть на карте, но сами русские снесут их, а выше — там царство татар, они всё время тревожат набегами русские пределы. И тогда наша империя станет опять единственной в мире, что владеет проливами и забирает себе всю пошлину от провозимых товаров, от кораблей, проходящих через наши проливы.

Султан величественно кивнул головой, и это означало, что он доволен результатами деятельности Балтаджи.

Этот первый приём у султана показал, что Балтаджи по-прежнему доверяют, что все государственные дела, как и прежде, находятся в его руках, и он вернулся домой в сладостном расположении духа.

Но уже на следующий день орда разъярённых янычар ворвалась в его дом, смяв вооружённую охрану, схватила краснобородого визиря, сорвала с него золочёную чалму, обнажив бритый круглый череп, связала руки и в таком виде потащила в султанский дворец...

Султан, как всегда, сидел на своём месте у султанской стены на горе мягких подушек, поджав под себя ноги, и лицо его было бесстрастно и невозмутимо.

Едва бросили Балтаджи на пол в самом конце залы, как он попытался было подползти к султану.

Однако янычары не дали ему сделать это: наступили на шею крепкими пятками...

Новый великий визирь, в котором Балтаджи узнал Ибрагима-эфенди, подобострастно смотрел в глаза султана, сонные и недовольные.

Султан пошевелил пальцем, и Балтаджи подтащили к изножью султанского седалища.

   — Повелитель спрашивает тебя, о, недостойный, — сладким голосом заговорил Ибрагим-эфенди, — почему не принёс ты к порогу справедливости изменническую голову недостойного называться человеком Кантемира-бея?

Балтаджи понимал, что пререкаться с Ибрагимом-эфенди не стоит, что всё уже заранее решено и что голова его скатится с плеч сегодня же.

И тем не менее он попробовал объясниться, хотя и знал, что это совершенно бесполезно.

   — Если позволит самый величественный и самый справедливейший из всех властителей на земле, — склонив голову к самому полу, глухо заговорил Балтаджи, — если позволит светлейший и яснейший ум, я, самый недостойных из всех его рабов, объясню причину.

Он знал, что на его слова не обратят внимания, но султан вдруг приоткрыл сонные глаза, в них появились интерес и участие.

   — Не тебе объясняться перед порогом справедливости, — грозно насупил брови Ибрагим-эфенди, но султан раскрыл рот, и — о чудо! — сказал несколько слов:

   — Пусть он говорит...

Ибрагим-эфенди замер от неожиданности.

Голос султана звучал тихо и певуче — до сих пор никто в диване не слышал его голоса: всё время за него говорили другие.

   — Если на одну чашу весов бросить наше море и крепости, которые отданы русскими и будут срыты, уничтожены, — начал Балтаджи звучным голосом, — а на другую чашу весов бросить жизнь такого ничтожного изменника, как Кантемир, всё равно ничего не изменившего в нашей войне, никто не знает, в чью сторону склонится чаша.

Он понимал, что участь его уже решена, голова его будет отрублена, и хотел последние минуты жизни прожить достойно и умереть не от страха, как червяк.

Султан с удивлением слушал Балтаджи. Он уже жалел, что назначил нового великого визиря, знал, что Балтаджи умён и проницателен и что ему, султану, будет недоставать его советов, но отступать нельзя: его слово уже было сказано, его фирман подписан.

   — И потому я проклинаю этого изменника, пусть род его пресечётся, не останется корней его на земле, но его мерзкие деяния пусть никогда не забудут люди и всегда помнят имя Кантемира как изменника.

   — Ты красиво говоришь, — заметил султан, — и твоё проклятие, наверное, будет исполнено, тем более что ты говоришь это за минуту до смерти, но есть ещё кое-что, о чём мне донесли, — шляпа, полная золота и драгоценных камней. Тебя подкупили русские...

   — Но ведь такой мир был нужен тебе, порог справедливости! — воскликнул Балтаджи.

   — Да, именно такой мир был нужен мне, но заключили его грязные руки, а меня называют порогом справедливости, и потому я не могу оставить без наказания твоё сребролюбие.

Нет, не учёл Балтаджи, что Ибрагим-эфенди был дружен с его рабом, что именно он узнал об этой злосчастной шляпе.

Через минуту голова Балтаджи скатилась к ногам порога справедливости...

   — Жаль, — пробормотал султан, — умный был визирь...

Проклятие Балтаджи — великого визиря — словно бы осталось висеть в душном, спёртом воздухе султанской залы.

Лужа крови растекалась из-под красной бороды великого визиря, и казалось, что борода всё растёт и растёт на зелёном поле персидского ковра...

Часть вторая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ородишко Торгау был не из самых красивых и древних в Чехии, но расположен в месте благолепном, на широкой и полноводной реке Эльбе, по-чешски именуемой Лабой, окружён тенистыми лесами и ухоженными садами, блистал множеством лютеранских кирок с островерхими, непривычными для русского глаза крышами, серел камнем давних зданий и домов знати, извилистые улочки ещё отдавали стариной и бесплановостью застроек, но Петру он нравился ещё с тех пор, как в прошлом, десятом году здесь произошла помолвка его старшего сына, царевича Алексея, с кронпринцессой Шарлоттой Вольфенбюттельской, младшей из ветви германских владетелей.

Тогда, при этой помолвке, Пётр был снисходителен к условиям брачного договора, согласился и на то, чтобы кронпринцесса не изменила свою лютеранскую веру и чтобы привезла с собой в Россию свой причт лютеранских пасторов и служителей, благо эта вера была проста и не нуждалась в особых украшениях кирок и мест моления.

Теперь, после неудачного Прутского похода и божественного спасения от турецкого рабства, Пётр и вовсе был рад, что этот брак состоится.

Он имел в виду, что Карл VI, ставший императором, был женат на сестре Шарлотты.

Думал Пётр, что австрийский император будет более склонен к тому, чтобы и интересы России защищать, если в роду у русских появятся отпрыски его родичей.

Полагал, что Карл VI станет его верным союзником и помощником, но никакой помощи не получил, несмотря на помолвку Шарлотты и Алексея.

Слишком занят был император Священной Римской империи — так именовалась австрийская империя Габсбургов — Войной за испанское наследство, поэтому восточным делам не уделял и крохи внимания.

И всё-таки надеялся Пётр, что со временем и Карл VI будет его верным союзником и что Австрия, всегда состоявшая в конфронтации с Турцией, станет его помощницей.

Надежды царя, впрочем, не оправдались: Австрия всегда преследовала только свои интересы, стараясь и Россию использовать в качестве поставщика военной силы.

Все эти мысли занимали Петра, когда скакал он со всей своей пышной свитой в городишко Торгау, чтобы присутствовать на свадьбе сына.

Он ещё не оправился от своего поражения, смотрел на Екатерину как на свою спасительницу и даже приказал в одном из своих указов именовать новый русский орден орденом Святой Екатерины.

С тех пор этим орденом награждались женщины, сопричастные русской царской семье или имевшие огромные заслуги перед престолом.

Алексей уже дожидался отца и будущую мачеху в Торгау, сидел тихо, не выставляясь перед здешней публикой, насмешливой и брюзгливой. Наведывался к невесте едва ли не каждый день, говорил скромные комплименты, которым обучил его ещё Гюйссен, бывший его воспитателем и устроивший этот брак, но всё ждал отца.