Распознавания - Уильям Гэддис

Отто подошел сзади и взял ее за плечи. — Эстер, сказал он, не отпуская. Потом она закашлялась из-за его сигареты под носом. — Я тоже работаю по ночам, сказал он, пытаясь рационально привести ее в чувства.

— Это все безумная кальвинистская секретность, грех…

— Эстер это не секретность, повсюду тьма, как и позднее время. В смысле, по ночам я привыкаю к себе, иногда это происходит совсем не сразу. Первым делом с утра я чувствую себя каким-то расплывчатым, но к полуночи ты уже доделываешь все, что надо было сделать, в смысле, вроде встреч с людьми и, ну знаешь, оплаты счетов, и к ночи с этим покончено, потому что если не покончено, то в такое время с этим все равно уже ничего не сделать, и потому ты один и перед тобой только по-настоящему важное, после целого дня ты можешь как бы взять все, что произошло, и осмыслить в одиночестве. В смысле, до наступления ночи я сам никогда не знаю до конца, кто я, добавил он.

— В одиночестве! Она сдвинулась с места — достаточно, чтобы он ее выпустил.

— Какой-то странный запах, сказал он, постоял неуверенно, потом сделал шаг внутрь, словно отпустил Эстер по собственной воле, увидел на полу бумажку и поднял, словно за ней-то и вошел. — И в смысле, такие вещи, сказал он, показывая, — всякие магические диаграммы, и символы, и штуки, которые он рисует…

— Это, сказала она, взглянув, — это просто этюд перспективы.

— Да, но, если присмотреться, разве не задумываешься о…

— Это ерунда, это просто этюд перспективы. Маленький х — исчезающая точка.

— Да но, в смысле, сегодня мы говорили об алхимии, и о таинствах, об искуплении материи, и что это не просто создание золота, попытки создать настоящее золото, но что материя… Материя, он сказал, материя была роскошью, наша великой роскошью, и что материя, в смысле искупление…

Она развернула его. — Искупление!

— Эстер… Она обхватила его за шею. Он взял ее за талию, так быстро, что отдернул большой палец, коснувшийся ее груди, и встал с парализованными руками, не смея их вернуть. — Какой-то странный запах, пробормотал он после паузы.

— Лаванда, ответила она. Потом спросила: — А ты тоже, ты хочешь быть в одиночестве?

Он посмотрел ей в лицо, придвинувшееся очень близко, пожалуй, даже слишком, чтобы оценить легкий изгиб его брови, сопутствующую светскость его слабой улыбки. — Довольно трудно отбросить нашу человеческую природу, сказал он. Она оторвалась от него, встала, глядя на него, посреди комнаты. — Эстер, что случилось?

— И это, ты подхватил у него и это! Да?

— Ну, я… как бы, в смысле…

— Что. Продолжай.

— Ну мы разговаривали о философе, беспомощно сказал Отто, — о Пирроне, Пирроне из Элиды, который учил, что одно состояние ничем не лучше другого, и однажды ученики увидели, как собака загнала его на дерево, и стали его дразнить, и он ответил, что: Довольно трудно отбросить нашу человеческую природу.

Она дала ему договорить, потом сказала: — Необязательно все это повторять, чтобы произвести на меня впечатление, Отто, я и так все это уже слышала, от него.

— Но…

— О фламандской живописи и о суровости страдания, что Бог уделяет мгновению столько же внимания, сколько часу, я и так все это уже от него слышала. Она замолчала, оглядывая Отто, и потом сказала: — Ты знаешь, о чем он однажды меня спросил? когда мы с тобой только познакомились?

— О чем? спросил Отто, подавшись к ней.

— Он спросил, не кажется ли мне, что ты гомосексуал.

Отто остановился. — Но… что? Что он… и что ты ответила?

Я сказала, что не знаю, возможно.

— Но Эстер, почему он, в смысле ты, ты не, ты правда так думала? В смысле, почему ты решила… Он остановился перед ней, рядом с диваном.

— Ты никогда не пытался меня поцеловать, сказала она.

— Но я, он… в смысле Эстер, Эстер. Я люблю тебя, Эстер. На этом Отто начал молчание, которое сам прервал несколько минут спустя. — Эстер, нам нельзя, в смысле, не… вдруг он войдет?

Она подняла голову, уложив на подлокотник дивана, и посмотрела на него. — И что тогда? сказала она.

Позже той ночью Гордон замер на пороге летнего коттеджа, готовый заговорить. (На самом деле Гордон придерживал эту экранную дверь уже около недели, силился, пытаясь что-то вылепить рукой в воздухе, поставить Присциллу на место какой-нибудь болезненной глубокомысленностью.) Внезапно в порыве клавиш пишмашинки он заговорил. Гордон: Страдание, моя дорогая Присцилла, мелочная роскошь посредственных людей. Счастье — состояние куда благороднее, бесконечно утонченнее. Присцилла всхлипнула, и кто-то постучал снизу в пол, предупреждая Гордона, что он сказал достаточно. Впрочем, сегодня ночью Гордон вряд ли бы продолжил. По удару клавиши он вернул прежнюю уверенность, прежний рост. Приобрел пару новых привычек (мог, например, выхлебать пинту бренди и не захмелеть), но во всех светских отношениях его глубокомысленности произносились с тем же былым язвительным и презренным остроумием, подавались с прежней легкостью, как и одевался он с прежней элегантностью. Что важнее, Гордон открыл для себя Искусство.

Экранная дверь грохнула закрылась за ним; и Отто встал посмотреться в зеркало. Затем выражение его лица изменилось, когда он отвел взгляд от отражения, торопливо схватил карандаш и настрочил: Г. забот-ся о мом-те как о часе — что это знач.?

Зосим, Альберт Великий, Джабир, Бернард Тревизанский, Василий Валентин, Раймунд Луллий, Халид ибн Язид, Гермес Трисмегист — превзошли ли мы их достижения? Ибо сегодня (по цене 10 тысяч долларов за унцию) возможно трансмутировать неблагородный металл в золото.

Для Отто алхимик был скорее недалеким человеком определенной эпохи, приобщающимся к вонючей галлюцинации над открытым огнем, балующимся с происхождением абсолютов, так Бернарда из Треве и безымянного францисканца пятнадцатого века обычно изображают как людей, ищущих универсальный растворитель с помощью смеси из ртути, соли, расплавленного свинца и человеческих экскрементов. Отто был достаточно молод, чтобы находить ответы даже раньше, чем успевал формулировать вопросы; и все же если бы кто-то остановил его сейчас, когда он спешил по Мэдисон-авеню, и спросил, о чем он думает, Отто (для кого мышление было набором случайных образов, время от времени нырявших и всплывавших друг рядом с другом) без колебаний ответил бы: — Алхимия! Действительно, он, как и все остальные, никогда не видел экземпляр Шма — той книги, где павшие ангелы записали тайны своих искусств, которым обучали женщин после свадьбы. Отто настолько же смущался при упоминании Христа, насколько был заворожен образом золота, а потому списать