Пол Джефферс - Боги и влюбленные

XXIX

Когда я снова увидел Иисуса, Сатурналии уже закончились; к моей радости и облегчению, праздник пришел и ушел без Луция Вителлия.

— Сомневаюсь, что он появится здесь до весны, — предположил трибун. — Сейчас не лучшая погода для морских путешествий. Могу поспорить, Вителлий переждет зиму в Александрии.

— Лучше бы его корабль проглотил Нептун, — пробурчал я. Трибун засмеялся, как и я, однако страсть, с которой я молил, чтобы море забрало Вителлия, не уменьшилась.

На семидневном праздновании главенствовал Пилат, балуя нас подарками и даже вызвав из Кесарии актеров и мимов. С тех Сатурналий в Риме, когда сердце Марка Либера смягчилось, и он впервые лег со мной в постель, прошло два года. Лежа рядом с ним сейчас, холодным декабрьским вечером в последний день праздника, я мог бы поклясться, что между этими двумя днями прошла целая жизнь. В моем сознании всплывали встреченные за это время люди и пережитые события, хорошие и плохие, счастливые и печальные. Но мой трибун не был в меланхоличном настроении, и мне не пришлось долго грустить.

Сейчас я был больше мужчина, чем мальчик: три или четыре раза в неделю брился, подрос на два дюйма, но, к счастью, не растолстел. Мне почти исполнилось восемнадцать. Иудейское солнце подарило мне золотисто-коричневый загар на лице, руках и ногах, хотя остальное тело было таким же бледным, как всегда.

Если бы мы были в Кесарии, сказал Марк Либер, я мог бы загорать целиком, не оскорбляя евреев.

— Когда вернемся, будем вместе загорать голышом, — пообещал он, подмигнув. Обнимая меня и покрывая поцелуями, он прогонял все мысли о Вителлии — вообще все мысли. Когда мы уставали, я засыпал рядом с ним и открывал глаза лишь на рассвете, с пробуждением еврейского храма.

Евреи называли декабрь «кислев», а их большой праздник, начинавшийся 25 числа, был праздником посвящения и назывался Ханука (это сложное название следовало произносить из задней части горла, и при всей моей склонности к языкам я его так и не освоил). Праздник был ярче и важнее праздника кущей, и его отмечали целую неделю со светом и шумным весельем. С утра храм заполнялся прихожанами и был многолюден до позднего вечера. Мне казалось, что Иисус непременно придет, воспользовавшись таким наплывом посетителей, и тогда я спущусь его послушать.

На этот раз он говорил в другом месте двора, неподалеку от шумного, суетного, вонючего рынка внутри храмовых стен, где евреи занимались делами, не всегда связанными с религией. Продавцы всего чего угодно зазывали покупателей-прихожан, упрашивая их взглянуть на голубей, продававшихся для жертвы. Рядом за длинными столами сидели менялы, делая свой земной бизнес в доме еврейского бога, собирая долю, подсчитывая проценты и укладывая монеты в аккуратные стопки, за которыми присматривали крепкие молодые парни, всегда готовые отогнать воров. Рынок был в нескольких шагах от красиво украшенного портика (который, как мне рассказали, назывался портиком Соломона), и именно с его ступеней говорил Иисус.

Он прибыл в густой толпе, где я заметил Иоанна и Петра, но давка оказалась такой сильной, а толпа — такой плотной, что я не смог к ним приблизиться. У подножия портика собралась кучка священников. (Их всегда можно было здесь увидеть!) Я подумал, нет ли поблизости стражников, а если есть, не собираются ли они его арестовать.

— Если ты Мессия, — крикнул один из жрецов прежде, чем Иисус успел раскрыть рот, — так и скажи нам!

Иисус поднял голову и закатил глаза.

— Я вам говорил, — ответил он, едва сдерживая гнев. Затем, взглянув на жрецов, успокоился.

— Вы не захотели мне поверить. То, что я делаю во имя Отца, докажет то, кто я есть. Вы отказываетесь верить, поскольку вы — не мои овцы. Мои овцы слушают мой голос. Я знаю их, и они следуют за мной, как овцы следуют за своим пастухом, когда тот зовет их. Моим овцам я даю вечную жизнь. Никто не отнимет их у меня. Их дала мне рука моего Отца.

Он снова сделал паузу, положив руку на грудь. Шум стих, даже торговцы на рынке замолчали. Голос Иисуса прозвучал ясно.

— Я и мой Отец — одно.

За моей спиной кто-то крикнул:

— Это богохульство! Закидайте его камнями!

— После всего, что я сделал, вы хотите закидать меня камнями? — кипя от возмущения, воскликнул Иисус. — За что? Судите по тому, что вы видели и слышали. Если я поступаю не так, как мой Отец, не верьте мне. Но если поступаю так, верьте в силу того, что я делаю. Судите меня по делам, а не по словам. Тогда вы узнаете истину. Вы поймете, что Отец — во мне, а я — в Отце.

Это утихомирило большую часть толпы, хотя человек позади меня продолжал ворчать, и я подумал, что жрецы могли подослать его сюда специально, чтобы разжечь народ.

Глядя поверх голов, Иисус оценил настрой собравшихся и, увидев их враждебность, решил (вполне справедливо, как я подумал), что ему угрожает опасность. Быстро спустившись со ступеней, он оказался в окружении своих приверженцев и направился к воротам.

До окончания недельных торжеств я его больше не видел.

XXX

— За деньги в Палестине можно купить все, — торжествовал Гай Абенадар. — Немного серебра способно на многое.

За деньги центурион Абенадар добыл информацию, схватив товарища злосчастного повстанца Дисмаса, который сидел в темнице крепости Антония. Нового пленника, тоже молодого человека, звали Гестас. Его взяли в родном доме близ Вифлеема. Три дня пыток развязали язык и ему.

Нуждаясь в переводчике с арамейского, Абенадар послал за мной, чтобы я помог вести допрос. Переполненный неприятными воспоминаниями о своей маленькой конуре в лагере преторианцев, я стоял рядом с центурионом и переводил. Растянутый в цепях на сырых, скользких камнях, Гестас производил впечатление приятного юноши — по крайней мере, до того, как сирийский палач сделал свою работу. Обнаженный, в кровоподтеках, стонущий от боли молодой еврей не нуждался в убеждениях. Он подтвердил, что принадлежит к банде Вараввы, большинство участников которой скрывается в Галилее. Он дал точное расположение места банды: многочисленные пещеры у озера Геннесарет вблизи Капернаума. Без него и Дисмаса в банде сейчас восемнадцать человек.

С радостью покинув темницу, вместе с Абенадаром я отправился к Пилату, который в своем кабинете совещался с Марком Либером, обсуждая выделение солдат на защиту нового акведука, чье возведение было приостановлено в качестве компромисса с Синедрионом до тех пор, пока не утихнут страсти. Пилат знал, что привело к нему центуриона, и слушал Абенадара с холодной яростью: повстанцы находились вне юрисдикции Пилата.

— Но если мы ищем одобрения Ирода, надо послать туда войска и схватить этих головорезов, — предложил центурион.

Пилат покачал головой.

— Ирод все еще переживает по поводу прискорбной резни галилеян. Если я пойду к нему сейчас, он заломит за такую сделку большую цену, и честно говоря, я не в настроении ползти к нему на коленях, тем более что он собирается передать это отвратительное дело в руки посланника Тиберия. Увы, нам придется упустить эту возможность. Варавва в землях Ирода, и Ирод сам может его схватить. Но если Варавва вернется в Иудею, вы его возьмете.

Покраснев от разочарования, Абенадар отдал честь и с гневом покинул кабинет.

— Тяжело быть солдатом и занимать в политике второе место, — сказал Пилат с заметным сочувствием.

— Точно, — кивнул Марк Либер.

Пилат усмехнулся.

— Что мне в тебе нравится, Марк, так это то, что хоть ты и солдат, но мыслишь как политик.

Моему трибуну это польстило, однако я подумал, что это не комплимент.

— Возможно, имеет смысл, — произнес трибун, доказывая, что Пилат правильно оценил его ум, — если я назначу Абенадара ответственным за охрану акведука. Это займет его ум более насущными проблемами, чем мысли о банде, которая от него ускользнула.

Пилат размышлял над этим очень недолго.

— У нас до апреля — до Пасхи, — больше нет праздников, и я ожидаю, что в городе будет спокойно. В конце концов, Каиафа дал мне слово.

Зимой в Кесарию пришло очень мало кораблей, и я начал спать спокойнее, убедившись, что ужасный Вителлий не заявится в Палестину раньше весны.

Долгое время я ничего не слышал об Иисусе и его последователях, хотя спрашивал о нем у Никодима, встретив старика у Храма по дороге на рынок. Старик похлопал меня по спине и сказал, что неплохо бы нам как-нибудь встретиться и поговорить, но сейчас он спешит на встречу с Синедрионом.

Когда я спросил об Иисусе, он заметно смутился и решил не отвечать на мой вопрос, сказав только:

— Он проповедует где-то на севере. Здесь не лучшее место говорить о нем, молодой человек. В другой раз. Счастливо.

В феврале я принес приношения Нептуну, защитнику месяца, умоляя его, чтобы Вителлий не добрался до Палестины. Астролог Клавдии Прокулы сказала, что с солнцем в Водолее мои приношения были благоприятны. Пожилая женщина, ясновидящая и предсказательница по звездам, усмехнулась и дернула меня за тунику.