Андрей Упит - На грани веков

Дурные, нехорошие вести дошли вчера до Холгрена. Барщинников на дороге останавливает, на бунт подбивает, на убийства, на поджог имения! Это что-то неслыханное! Мягко он еще с ними здесь обходился, палки этим собакам здесь каждодневно нужны, чтобы не забывали о господской власти. Двадцать восемь мужиков, будто бараны, морды в землю уткнули, слушали, как кузнец смутьянит, и дали ему уйти в лес. Разве это уже не бунт? Разве они в своих лесных углах сейчас не точат топоры и не прилаживают косы к держакам? Веселенькая встреча ожидает молодого барона!..

Скрипнув зубами, Холгрен направился к каретнику, где с десяток возчиков медленно выпрягали лошадей из порожних телег. Плетюган орал и распоряжался, размахивая дубинкой. Приказчик расхаживал по дороге за ольшаником, задерживая каждого едущего на кирпичный завод и приказывая сворачивать в имение. Каменщикам пока что кирпичей хватает, сейчас надо установить покой и порядок. Возчики жались в кучу, опасливо поглядывая на двери каретника. Ничего хорошего ждать не приходится, коли им приказано поворачивать прямо к этой живодерне, коли Плетюган лается, как сам нечистый, и эстонец в такую рань крутится, улыбаясь и посвистывая.

Холгрен прошел мимо, поочередно заглянув каждому в лицо. Видел только непокрытые головы и помутневшие от страха глаза, у иного даже шапка в руках дрожала. Нет, эти бунтовщиками не были и не будут, просто зряшные подозрения и опасения. Слегка успокоенный, он повернулся к толпе.

Мастера еще спали, только к завтраку встанут. Но рижские каменщики уже готовились приступить к работе — работали они сдельно, надо поднажать, завтра субботний вечер, а они еще не ознакомились как следует со здешними корчмами. Утро промозглое, с топи тянулись клубы серого тумана. Каменщики прохаживались на лесах, засучив рукава рубах, повязывая фартуки и сердито позевывая. Видно, вспоминали Ригу, где в прохладное летнее утро веет приятным теплом от нагретых вчерашним солнцем стен, а из пивных тянет заманчивым запахом колбасы и пива. А здесь что, в этих медвежьих болотах! Лицевая стена в рост человека уже готова. Теперь до приезда молодого господина надо бы постараться закончить еще свод подвала. Но ведь их нельзя подгонять, рижане — люди вольные, еще обидятся и все бросят. Даже шапки снимают не спеша, Холгрену казалось, что даже как-то небрежно.

Четверо подносчиков кирпича из барщинников уже вскинули на плечи «козы» с кирпичом, приладили лямки. Два известкомеса стояли у бочонка с раствором, прилаженного к жерди, и ожидали, куда тащить, коли заорут. Холгрен оглядел и этих. Нет, эти не бунтовщики, за двадцать пять лет он все же сумел их приучить к послушанию и боязни. Так кого же он боится? Какого-то вонючего кузнеца, холопа, навозника! Только поймать его надобно и драть, драть, драть так, чтобы не поднялся! Так, чтобы почки отбить, чтобы кровью захаркал, а тогда молодой Брюммер может спокойно домой ехать.

Холгрен оперся на трость. Окованный острый конец ее с легким хрустом вонзился в землю, — вот так он вонзился бы в тело любого негодяя. Отлегло от сердца. Управляющий уже не улыбался, не свистел, обретя прежнюю самоуверенность и чувство собственного достоинства. На прокладке дороги работали проворно. Топь уже не зыбилась, даже если на середке подпрыгивать. Если бы с самого начала пришло в голову настелить гать! Надо было послушать Плетюгана. Но нельзя же показать, что какой-то сиволапый мужик знает больше, чем сам управляющий. Ну, да что там, что сделано, то сделано. Конечно, чтобы все закончить, об этом и думать нечего. Но барон по крайней мере увидит, что благие намерения были и все, что можно было с этими лежебоками сделать, сделано.

Скривившись в знакомой всем улыбке, дружелюбно ругнувшись и дав понять, что он пробудет здесь поблизости весь день и от глаз его ничего не ускользнет, Холгрен вернулся к замку. Там к его рукаву припала приземистая бабенка с ореховым батожком в руке. Она повздыхала, точно читая молитву, пошевелила губами и потом начала сыпать словами так быстро, что вначале только отдельные из них можно было разобрать.

— Он ведь у меня хороший муж, чего там говорить… Когда выпьет, правда, дерется, но ведь не так, чтобы уж невтерпеж. Яксиене в Смилтниеках, та порой вся в синяках ходит. И насчет ребят — ну, да барин сам понимает — больно уж охочий. У меня уже трое, и четвертого недолго ждать… Какой ни есть, а все кормилец. Что я одна-то стану делать с тремя ребятами?

— Говори, баба, толком. Кто у тебя муж?

— Клав, милостивый барин, тот самый Сусуров Клав. Барин, поди, еще помнит — четвертый год, как выпороли и выгнали из Вайваров. За пьянство, как же, как же, и за строптивость с господами… упрям бывает, что и говорить, упрям, что твой камень. Барин, голубчик, милостивый, велите его привести в имение, в клеть, коли супротивничать начнет — вожжами повязать, десятка два розог всыпьте, чтоб опомнился. До воскресенья, пока Майю повенчают с Лауковым Тенисом, пока эта дурость у кузнеца Мартыня не пройдет. А то он и Клава моего втянет в погибель. Ведь что этой забубенной головушке — ему вольно беситься да перечить господам. А я что стану делать с четырьмя ребятами, коли Клава моего в тюрьму засадят? Два десятка, барин милостивый, больше не надобно, а то не дай бог покалечат, как старого кузнеца…

Холгрен прислушался.

— Попридержи свое трепало! Что ты там о кузнеце Мартыне мелешь? Был он у вас?

— Как же, как же, барин! Я же про это и толкую. Да не у меня, у Клава моего. Сегодня чуть свет. Позавчера вечером был и сегодня утром опять. Они думают, я сплю, да только, когда хозяйский петух запоет, я завсегда просыпаюсь. Двери у клети прикрыты, а я подслушала. Бормочут, бормочут — да вдруг он как гаркнет: нынче одну шкуру дерут, а когда молодой барии приедет, тогда три станут! Душегубы, говорит, эти господа, невест умыкают. А мой-то: да и хозяйства тоже…

— Мартынь Атауга? Кузнец?

— Да знамое дело, барин, я же все время про то и толкую. А теперь у господ нет той воли, шведские власти стоят за мужиков. Ничего они больше не могут, говорит. Как, мол, те, что под Ригой: имению дубинкой по башке, господам огня подложить…

— Как, как ты сказала?

— Помилуйте, барин, — видно, я оговорилась: может, оно и наоборот было… Всю волость он обегал, всей межидворцев, батраков и бестягольников поднимал — ни один не идет! Тот чешется, будто вши заели, а другой только колом сулится…

— Колом? Так он и сказал?

— Ей же право, барин милостивый! Стану я врать, только что своими ушами слыхала… А мой — и вовсе шальной: уж я-то знаю, кого колом огреть надо бы… Куда ты пойдешь, туда и я… Ходок этакий, когда в доме трое да четвертый того гляди! Будьте уж столь милостивы, барин! Притащите в имение — пусть уж ради меня всыплют ему десятка два, чтоб опомнился! Только бы не покалечить…

— А куда он подевался, твой Клав?

— А куда ему деться — там в клети и дрыхнет. По кирпичи не поеду, говорит, у меня живот болит. Ангелы господни пускай едут… У хозяина-то самого на пятке чирей, прислал малую девчонку…

Управляющий просветлел.

— Ах так, колом они сулят! Добро, добро!

— Сулят, да разве же они посмеют! Будьте уж так милостивы, барин… Уж этот кузнец — как сам нечистый, Может с толку сбить…

Из-за угла дома показалась хозяйка управляющего. Холгрен махнул ей рукой, голос его стал притворно сладким.

— Грета, голубушка, покорми эту женщину.

Грета еле сдержалась, чтобы не уткнуть руки в бока.

— Эту — вот ту?..

— Эту самую. Она издалека шла.

Сыпля слова, что горох, Клавиха вновь припала к рукаву. Управляющий стряхнул ее: к нему уже подходил хромой бородатый старик. Повернулся так, чтобы тому достался другой рукав — Клавиха один уже обмусолила.

— Ну, что ты об этом кузнеце рассказать можешь?

Рукав старик поцеловал, как и бабенка, но в остальном хозяйского достоинства не утратил.

— Видно, господин барин уж и сам все знает?

— Знаю, не знаю, а ты рассказывай.

Старик Силамикелис злобными глазами разыскал сына в толпе у каретника.

— Говорю я сыну: «Ты не езжай к печи, заверни в имение, расскажи. Ты — хозяин, пороть тебя ни разу не пороли, нет тебе дела до этих голодранцев». — «Меня-то не пороли, а отчего брат у меня в могиле?» — «Оттого, говорю, что строптивец и неслух был, не слушал ни отца, ни господ. Лучше скажи, а то еще подумают, что ты заодно с бунтовщиками», — «Не стану, боюсь, как бы не приказали в каретник отвести». — «Тогда я пойду, говорю, мне за мою правду нечего бояться». — «А я не пойду, а то меня кузнец пришибет». — «Тогда я пойду, я голодранцев спокон веку не боялся…» А уж вы, барин, повелите изловить этого беса, а то ни вам, ни нам покоя не будет. В нашей стороне всех бестягольников и батраков обходил.

— А те что? Колом сулят по башке?

— Насчет кола — это я не ведаю. А только бабы с утра, что клушки от коршуна, по дорогам снуют, мужики прячутся по сеновалам да овинам, не смеют и носу высунуть.