Каирская трилогия - Нагиб Махфуз

внизу. Аиша же только-только с трудом продирала глаза и пила сразу несколько чашек кофе, а затем зажигала одну сигарету за другой, а если её звали к завтраку, ела всего несколько кусочков. Она умерщвила свою плоть настолько, что превратилась в настоящий скелет, покрытый выцветшей кожей. Волосы её начали выпадать, после чего она была вынуждена обратиться к врачу, чтобы не остаться лысой. Столько напастей свалилось на неё, что врач посоветовал ей удалить оставшиеся зубы. От прежней Аиши осталось одно только имя да неискоренимая привычка глядеть на себя в зеркало, хоть и не для того, чтобы прихорашиваться. Она делала это по привычке, с одной стороны, и из углублённого внимания к своему горю, с другой. Иногда казалось даже, что она мягко покорилась воле судьбы и подолгу сидела рядом с матерью, принимая участие в разговоре. Бывало и так, что её увядшие губы раскрывались в улыбке. Временами она навещала отца, чтобы осведомиться о его самочувствии, или поднималась в садик на крыше и бросала курам зерно. Однажды мать сказала ей:

— Как бы ты обрадовала моё сердце, Аиша, если бы я всегда видела тебя такой бодрой!..

Вытирая глаза, Умм Ханафи сказала:

— Пойдёмте-ка в пекарню да приготовим что-нибудь замечательное!

Однако в полночь мать проснулась от звука плача, доносившегося из её комнаты, и побежала к ней, стараясь не разбудить спящего супруга, и обнаружила, что Аиша сидит в темноте и рыдает. Когда та ощутила вблизи себя присутствие матери, она вцепилась в неё и воскликнула:

— Если бы она оставила мне своё дитя, что носила в животе! У меня осталось бы напоминание о ней! В руках моих ничего нет, и мир этот пуст…

Мать обняла её и сказала:

— Я лучше остальных знаю о твоих бедах. Нет утешения для такой скорби. Если бы я могла принести себя в жертву за них! Но Аллах велик, и мудрость Его возвышенна. К чему скорбеть, бедная моя?!

— Всякий раз, когда я засыпаю, я вижу во сне их или свою жизнь тогда…

— Скажи, что Господь наш един. Я сама долго испытывала то же, что и ты. Ты разве забыла о Фахми? Но от верующего, подвергшегося страданию, требуется терпение. Где твоя вера?

Аиша раздражённо воскликнула:

— Моя вера?..

— Да, вспомни свою веру и моли Господа Бога послать тебе милосердное облегчение оттуда, откуда ты даже не ждёшь…

— Милосердие?!.. Где оно, это милосердие, где?

— Его милосердие объемлет всякую вещь. Пойдём со мной в мечеть Хусейна, положи руку на его усыпальницу и прочти «Аль-Фатиху», и тогда огонь твой превратится в прохладу и спасение, как было с нашим пророком Ибрахимом…

Однако отношение Аиши к своему здоровью не было лишено сумятицы: то она навещала врачей прилежно и регулярно, так что они считали, что она вернула себе интерес к жизни, то запускала себя и в самой что ни на есть самоубийственной манере и пренебрегала советами. Зато посещение кладбища было единственной традицией, от которой они ни разу не отступала: щедро и благоговейно тратила своё наследство, оставшееся ей от мужа и дочери, на уход за их могилами, пока не превратила их в роскошный сад, пестревший цветами и душистыми травами. В тот день, когда к ней пришёл Ибрахим Шаукат, чтобы завершить оформление наследства, она засмеялась, словно сумасшедшая и заявила матери:

— Поздравьте меня с наследством от Наимы!..

Камаль заходил к ней всякий раз, как ощущал, что она спокойна, сидел некоторое время рядом, ласково и любезно обращаясь с нею. Он долго молча вглядывался в неё и с грустью представлял себе то совершенное лицо, дарованное ей Богом, и то, что осталось от него ныне. Это было не просто истощение, не просто болезнь, но и скорбь во всех смыслах слова. От него не скрылось их поразительное сходство в том, что касалось постигших обоих несчастий: она потеряла своё потомство, а он утратил надежды. Как и у неё, у него не осталось ничего. Однако её дети были существами из плоти и крови, тогда как его надежды были иллюзорны и обманчивы!.. Он сказал однажды своей семье:

— Не лучше ли пойти в бомбоубежище, когда раздастся сигнал тревоги?

Аиша ответила:

— Я не покину свою комнату…

Мать тоже сказала:

— Эти налёты безопасны, а пушки похожи на фейерверки…

Голос отца донёсся из глубины его комнаты:

— Если бы я мог дойти до убежища, то предпочёл бы скорее отправиться в мечеть Хусейна или в дом Мухаммада Иффата…

Однажды Аиша в спешке спустилась с крыши, тяжело переводя дыхание, и заявила матери:

— Случилось что-то необыкновенное!..

Мать поглядела на неё с любопытством и надеждой, и Аиша вновь заговорила, так и не переведя дыхания:

— Я была на крыше и наблюдала за заходом солнца, и почувствовала такое отчаяние, какого никогда раньше не испытывала, и внезапно на небе появилась яркая вспышка света, и я громко воскликнула: «О Боже!»

Глаза матери расширились от удивления: было ли это желанным милосердием, или новой бездной скорби? Она пробормотала:

— Возможно, то было милосердие Господа нашего, дочка!..

Лицо Аиши засияло от радости:

— Да, и я закричала: «Боже!», и свет этот заполнил весь мир…

Они все вместе принялись думать над этим событием и наблюдали с явной тревогой. Аиша оставалась по несколько часов на крыше на своём посту, наблюдая за появлением света снова, пока Камаль однажды не сказал сам себе: «Интересно, а не признак ли это конца, по сравнению с которым сама смерть покажется заурядной?»

Но к счастью — причём для всех — Аиша, казалось, забыла этот случай со временем и больше не упоминала про него. Она глубоко засела в своём особом мирке, который сама же и создала и в котором жила одна-одинёшенька, независимо от того, находилась ли в своей комнате или сидела рядом с остальными членами семьи. Бывали моменты, когда она возвращалась к ним