Мстислав, сын Мономаха - Олег Игоревич Яковлев

баил, друг Олекса. – Ходына опасливо огляделся по сторонам. – Садитесь-ка лучше, други, да послушайте, что скажу.

Он жестом поманил Велемира и Олексу к себе и тихо, вполголоса заговорил:

– Не хощет Владимир воевать с родичами своими, хощет всех князей супротив поганых повернуть. А Святополк – большая сила, великая. За ним, почитай, Волынь вся стоит, ещё и Туровская земля, и Берестейская, и Побужье. Окромя того, ляхи и угры.

Ходына замолчал, задумчиво провёл ладонью по челу и продолжил совсем уж по-учёному:

– Владимир – муж державный, разумеет се лучше нашего. Разумеет он и то, что власть всегда на человечьей крови зиждется. И принести кого-нибудь в жертву ради покоя в державе – тебя, к примеру, Велемир, – для него хоть и не пустяк сущий, но дело вполне привычное.

– А ну, не наговаривай на Владимира! – Велемир вдруг вскочил со скамьи, схватил песнетворца за грудки и с силой притянул его к себе. – Не позволю князя порочить! Он не потерпел бы, чтоб меня убили безнаказанно! Князь Владимир дружину свою любит! Каждого ратника – и старого, и младого – привечает, угощает в доме своём, любому человеку всегда рад, любого оберегает от напасти! Напрасно, певец, понадеялся я на твоё слово! Ложь молвил ты князю Владимиру!

– А ну, пусти! – Ходына вырвался и, гневно посверкивая зелёными своими глазами на искажённое яростью лицо Велемира, молвил уже с жаром, распалясь: – Что, на твоём Владимире свет клином сошёлся?! Может, он и получше Святополка будет, а вот посади его в Киев на стол, и что?! Бояре перестанут кабалить чёрный люд?! Тиуны не будут дани взимать?! Виры[127] общинам-вервям не уплачивать?! Голода не будет?! Неурожаев?! Может, свет белый перевернётся?! Али, как волхвы бают, земля Русская на Греческой станет, а Греческая – на Русской?! В поход Владимир супротив поганых ходил – благое деяние, да не он один со своей дружиной на Молочной рубился! И иные князья такожде. Да что князья – народ русский поднялся на поганых, простые люди – гончары, кузнецы, ратаи! А не подымись народ, не хоронился бы Шелудивый Боняк ныне по степям, не зализывал бы раны волк Шарукан, но рыскали бы они по земле Русской и сёла и нивы наши огню обрекали!

Велемир, полагавший, что ко князьям все должны относиться не иначе как с почтительностью, вспылил, взялся за меч со словами: «Как смеешь князей порочить!» Попытался наброситься на певца, но тут вмешался Олекса.

Схватив Велемира за запястья и загородив от него Ходыну, он твёрдо, с уверенностью сказал:

– Не тронь Ходыну! Ему, песнетворцу, более, чем нам, ведомо, где на земле правда. Зря кипятишься, друже Велемир. Много ли ты в жизни повидал, чтоб других судить? Многому ли научен? Что ещё умеешь, кроме как мечом махать? Я так скажу: не одно лето жил я подле князя Мстислава в Новгороде, знаю – лучше он и отец его иных правителей будут, умней. Но правду Ходына изрёк: они, князья, люди державные, а для державы один человек – песчинка. И я песчинка, и ты, и Ходына. Что, мыслишь, летописец о нас с тобой писать станет? Нет, не о нас – о них, о князьях, потому как где князь, там и держава, Русь. А мы кто? Ну, были, умерли.

Видя, что Велемир растерялся, Олекса с жаром заключил:

– Не обманул тебя Ходына. Ибо боярин Мирослав при том разговоре был, он мне после сказал, чтоб никому о сих делах не болтал. И я тебе то же говорю: молчи, не поминай ни о торках, ни о Путяте, ни о Туряке. Придёт час, всё на свет божий выплывет, за всё лиходеи получат. Но покуда – ни слова о сём! Христом Богом заклинаю!

Велемир тяжело вздохнул, с виноватым видом подступил к Ходыне, дружески хлопнул его по плечу, тихо промолвил:

– Извини, друг, погорячился. – И не обращая уже более ни на кого внимания, вышел из корчмы.

Глава 32

Зима 1105 года выдалась на юге Руси суровой, снежной, с сильными ветрами, метелями, крепкими морозами. Жизнь замерла в ожидании весны, безлюдье царило на степном русском пограничье – в Поросье, Посулье, Побужье. Половцы вместе со своими конями словно вымерзли, не выдержав холодов, и лишь ветер гулял по степи, вздымая над землёй лихие снежные вихри.

В Переяславле полным ходом шла подготовка посольства в Венгрию. Послам надлежало выехать в Эстергом в конце зимы или ранней весною, когда ещё не растает снег и на реках не начнётся паводок.

– Надобно вам успеть до распутья, – говорил князь Владимир боярину Мирославу Нажиру и требовал, чтобы тот каждодневно торопил отроков, готовивших для дальней дороги обозы с пищей, одеждами, а также подарками угорскому королю и его вельможам.

Путь предстоял неблизкий, трудный, и потому нужно было загодя продумать всё до мелочей.

Среди других отроков грузил на возы тяжёлые тюки с поклажей и Олекса. Он уже знал, что поедет в далёкую Угрию, о которой и слышал-то только, что лежит она где-то на заходе, да ещё помнил, как Ходына говорил ему, будто в тех краях живёт много русов. Юноша жаждал проявить себя, прославиться каким-нибудь подвигом и с надеждой частенько поглядывал на заход: что там, впереди? Снова, как и перед походом на Меньск, им овладевало нетерпение, хотелось, чтобы скорее тронулись в путь обозы, проехали Киев, Волынь, а дальше… Он и сам не ведал, что там, дальше, и лишь верил, что, конечно, там найдётся место для свершения его сокровенных желаний.

В отличие от Олексы, Велемир в приготовлениях участия никакого не принимал, хотя и узнал от Мирослава, что ему тоже предстоит ехать в угры. Сыну родовитого боярина не к лицу было таскать на своих плечах здоровенные мешки, а к тому же недавние раны, полученные в схватке с торками, нет-нет да и давали о себе знать, особенно в ветреную снежную погоду.

…В Рождество внезапно пришла скорбная весть из Киева. В день 16 декабря умер князь Вячеслав Ярополчич, родной племянник Святополка. Вячеслав был совсем молод, не имел никакого удела и жил праздно под крылышком у своего дяди. Дядя не спускал с «любезного племянничка» очей – боялся, как бы не выкинул тот чего худого, не пошёл бы по стопам старшего брата Ярослава, который, княжив в Берестье несколько лет тому назад, отказался уплачивать дань Киеву и поднял против Святополка мятеж. Великий князь тогда полонил крамольника, привёз его в стольный и бросил в поруб, но митрополит Николай и игумены киевских монастырей выпросили ему прощение. Ярослав дал клятву у гроба святых Бориса и Глеба