Владимир Буртовой - Cамарская вольница. Степан Разин

— Попомню тебе сию услугу, Афонька! — пообещал тогда Иван Назарович. — Как определюсь куда в государеву службу, так и тебя с собой возьму. И жениться тебе по выбору дозволю, а по женитьбе избу справную поставлю…

И вот они оба, оставив семьи на старом обжитом месте, покудова вдвоем приехали в Самару — оглядеться, обустроить достойное жилье, а потом и семейства свои привезти, ежели только вовсе утихнет волнение казацкой да стрелецкой вольницы, поднятое выходом Стеньки Разина в Хвалынское море.

— Готов, батюшка Иван Назарыч, вота и я! — отозвался холоп, выпростав из-под мышки учебные сабельки.

— Ну, тогда береги свои ухи-лопухи, чтоб я тебе их не ссек, стряпухам на холодец! — побалагурил воевода. — Поначалу промнись и ты, чтоб жилы обмякли.

Афонька встал насупротив воеводы и, словно передразнивая его, клонился телом туда-сюда, вращал руками и плечами, головой, подолгу приседал и отжимался от пола, пока виски не взмокли. Потом побегали по горнице кругом и взялись за сабельки.

— Ну, дите боярское, звякнем! — Иван Назарович свистнул саблей, крутнув рукой в полный мах, принял боевую стойку. Столь же резво изготовился к сражению и холоп Афонька.

— Не дитя я боярское, батюшка воевода, — с ухмылкой отговорился Афонька, — но и не ососок[87] поросячий! Доведись нам претерпеть какое лихое ненастье от степных разбойников, так за печь прятаться не стану. Готов я, батюшка Иван Назарыч, наскакивай!..

Покончив с упражнениями, вышли на тесный дворик и облились холодной водой, потом оделись, и каждый занялся своим делом — холоп обживал новое место, чтоб воеводе сотворить должный и привычный уют, от взятого с собой медного рукомойника и до иконостаса со святыми образами, а Иван Назарович, в сопровождении ожидавшего его дьяка Брылева, отправился к службе.

У приказной избы с высоким и просторным крыльцом и с причудливо-узорчатыми резными столбами воеводу ждали, чтобы представиться, лучшие самарские служилые и приказные люди. Они входили к воеводе, сидящему за просторным, красным бархатом накрытым столом, по одному, и дьяк Брылев, поглаживая бороду, спокойно и ровным голосом представлял их по должности и по именам:

— Тяк-тя-ак… Это самарский городничий Федор Пастухов, — отрекомендовал дьяк солидного телом чиновника, которому было лет под шестьдесят, седого, щекастого. Глядел городничий на нового воеводу острыми черными глазами, поджав сухие обветренные губы, словно цыган, присматривающийся к лошади, которую вознамерился недешево купить.

— Скажись как на духу, Федька, обираешь самарских купцов да посадских разного ремесла людишек? И велики ли долги и от кого по государеву тяглу?

Федор Пастухов медленно прищурил глаза, как бы обдумывая, обидеться на такое воеводское дознание или пропустить мимо ушей, зная за собой некий грешок. Он поднес к шершавым губам мягкий кулак, хмыкнул. На пальцах, которые никогда не знали ни сабли, ни сохи, а едино лишь гусиные перья по Федькиной довольно бойкой грамоте, сверкнули два дорогих перстня. Городничий из-под седых бровей глянул на воеводу, заставил себя улыбнуться.

— Все государевы тягла по сбору денег на нужды войны с ляхами и крымцами наши посадские внесли исправно, хотя кое-кого и пришлось поставить на правеж.[88] А кто купчишек стрижет в свою корысть, батюшка Иван Назарыч, о том не говорят, что в житье своем он переколачивается с выти на выть,[89] и не знает, как быть.

Воевода недоверчиво похлопал ладонью о бархатную скатерть, усмехнулся, косо поглядывая на далеко не изможденного недоеданием самарского городничего.

— Аль так убог, городничий?

— Зачем же убог? — хитрил Федор Пастухов. — Есть кое-что в доме, есть. Да не велико наследие: встал да пошел, так и вся вотчина со мной съехала!

Воевода Алфимов нахмурился, построжал голосом:

— Ишь, как с пытки запираешься ты, Федька! Мало, нищебродом не поешь на паперти: подай, Господи, пищу на братию нищу! Коль не обираешь тягловых посадских, то твое счастье. А дознаюсь, что на руку не чист, — так ли еще спрос сниму!

— Токмо по злому умыслу ежели кто бесчестной собакой сбрешет, злобясь на крутую руку при взымании последних от великого государя пятин и десятин,[90] батюшка Иван Назарыч, — заверил Алфимова Федор Пастухов и еще раз поясно поклонился. И сказал без прибауток, чтобы не вгонять нового хозяина города в гнев: — А так я безгрешен перед Господом Богом и великим государем. Вот и Яков тому свидетель, — и городничий сослался на Брылева.

Дьяк, памятуя о вчерашнем, когда в Самаре прознали о скором приезде нового воеводы, подарке, поднесенном городничим, — пуховую шаль женке да добротный полушубок самому Якову, согласно со словами Пастухова тряхнул длинной редкой бороденкой и с привычными словами «Тяк-тя-ак!» потер ладонь о ладонь.

— Ступай к делам, городничий, — Иван Назарович широкой ладонью хлопнул о столешницу, с нежностью погладил пальцами бархат. И это не оставил без внимания многоопытный городничий, смекнул: «Ныне же надобно снести ему в гостинец несколько аршин доброго бархата… Столы, поди, голые, особой скатерки никакой не привез!» — и с поклоном сделал шаг спиной к двери. Но воевода остановил его новым спросом:

— Ныне самолично осмотрю городовые укрепления, о которых тебе по службе радеть, в добротном ли состоянии? А днями загляну и в губную избу,[91] дела у губного старосты просмотрю, кто и за что там у тебя в правеже да в дознании каком сидит! Еще спрос сниму с кабацкого откупщика, не таит ли со своими целовальниками от великого государя напойные деньги.

— Семка Ершов, батюшка воевода, кабаки содержит исправно, — заверил Алфимова приказной дьяк: сам не единожды брал мзду[92] с кабацкого откупщика, потворствуя Семке разбавлять вино и пиво.

— Знаю я кабацких откупщиков — тать на тате сидит и татем погоняет! — отмахнулся Иван Назарович от дьяковых уверений. — Эту братию каждый день можно таскать на спрос с пристрастием и плетьми сечь нещадно! И ни единого раза не будет порот мимо. Ступай, городничий, да кто там еще стоит?

Федор Пастухов откланялся, спиной отступил к двери и только там, нащупав ручку, развернулся и вышел.

Ему на смену перед воеводой появился высокий бравый вояка — в железных доспехах, при сабле, в шлеме медного отлива и со шпорами на модных сапогах. Лицо худое и чистое после бритья, тонкий нос и прямые тонкие губы. Глаза светлые и словно бы без черного зрачка. На уши из-под сверкающего шлема падали соломенного цвета прямые волосы.

«Немец альбо швед какой, — догадался воевода по внешнему облику служивого. — Ныне их в столице немалое число обретается на государевой службе в полках иноземного строя. Аки церковные крысы нищими набежали на Русь святую, но храбры и жадны до золота и серебра. Позрим, каков этот в службе будет». — Иван Назарович оглядел служаку с головы до ног, а когда тот назвался, кивнул головой как бы в утверждение своей догадки.

— Маэр рейтарской слюжьба Карл Циттель, голофа конный рейтар, — и шлемом коротко качнул, не удостоив воеводу поясным поклоном.

— Исправны ли к службе твои солдаты, маэр? — строго спросил воевода. — И не берешь ли ты в солдаты семейных мужиков? То запрещается в государевом приказа Стрелецкого повелении. Тем повелением велено брать бобылей и одиночек.

Карл Циттель широко улыбнулся, выказывая известную долю независимости войск иноземного строя от местных воевод, пояснил, коверкая слова:

— Фсякий разный сольдат быфает, герр фоефода. Когда бобыль мала приходиль к служба писаться, браль рейтарам мужика, деньга платиль, ружье дафаль, училь маршиерен, на конь скакаль, саблям рубиль и пикам кололь чучаль.

Якоб Брылев, не без основания ненавидевший заносчивого и спесиво-грубоватого немца, не преминул всунуть шпильку. Потерев ладони, он тихонько, будто Карла Циттеля и не было рядом, протянул:

— Ну, не-ет! Иные мужики, батюшка воевода, жалобятся, что в строю держат их сверх всякой меры и надобности, маэр отрывает их от пашни и сенокоса, отчего мужицкое хозяйство весьма скудеет.

Карл Циттель насупил редкие светлые брови, с возмущением отговорился, размахивая рукой, словно в ней шпага была:

— Мужик зачем плакаль? Деньга браль испрафно, зольдатский артикул училь не хочет! Какой зольдат тьфу, когда стреляль мимо, сабля ф руке как… как… — и закрутил пальцем у лба, подыскивая подходящее сравнение, — как мочалька бесполезный!

Иван Назарович вскинул с бархатной скатерти руку, успокаивая вспыльчивого маэра.

— То славно, ежели солдаты исправны в службе, потому как в отечестве нашем ныне весьма неспокойно. Слух в Москве ходил, что башкирцы с калмыками весьма взволнованы. И на Дону не все еще утишено в должной мере, потому как вор Стенька ушел к себе, не сдав царицынскому воеводе ни пушек, ни пищалей с фузеями.