Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин
Мухаммед-Султан прошел мимо, будто они лишь кучи глины и щебня, сваленные у стен.
Выйдя на задний двор, где бывал редко, Мухаммед-Султан вдохнул острый, парной запах конюшен и увядшей люцерны. Конюхи мыли и чистили неспокойных лошадей, прежде чем заседлать и поставить их под навес на переднем дворе, где полагалось держать лошадей наготове. Лошади артачились, но конюхи не решались на них покрикивать в столь раннее время, когда в доме еще спали.
Обходя по голубовато-белой земле черные пятна луж, Мухаммед-Султан вышел к протянутой вдоль длинной стены террасе, накрытой веселой росписью невысокого потолка.
Здесь повсюду сидели домашние рабы и слуги, ожидавшие не царевича, а домоправителя или ключарей, чтобы каждому заняться своим делом – кому нести припасы на кухню, кому отвешивать ячмень на конюшню, кому выдавать известь строителям.
Наскоро одевшись, Мухаммед-Султан поехал к деду, успокаивая себя: «Старик, не смыкавший глаз во всю эту ночь, на заре проспит дольше обычного».
На галерее Синего дворца, где придворным полагалось степенно ожидать приглашения к повелителю, вельможи, съехавшиеся на прием, тревожно толпились, перешептываясь, озабоченные, помрачневшие.
Мухаммед-Султан не остановился расспросить о причинах их тревоги: он, как и дед, не любил спрашивать; предпочитал узнавать обо всем стороной или от проведчиков – самому спрашивать людей считал унизительным для своего достоинства.
В дверях его встретил эмир Шах-Мелик, которого за испытанную верность и смелость любил Тимур. С Шах-Меликом Мухаммед-Султан бывал в походах, бок о бок с ним бился в битвах; случалось им и пировать рядом, и ночевать у одного костра.
– Что-то вельможи сегодня… – пожал плечом Мухаммед-Султан, больше удивляясь, чем спрашивая.
– Государь не велел никого к себе пускать. Он удручен поведением мирзы Мираншаха и не желает видеть людей.
– А вельможи?
Одни говорят: «Государь заболел»; другие: «Опечален, оплакивает участь своего заблудшего сына».
– А государь?
– Никого не допускает к себе.
– Видели его?
– Нет. Приема не будет. Всем разрешено ехать домой. Но все толкутся, ждут: «Может, он пожелал испытать их усердие!»
– А вы?
– Тоже. Вдруг я ему понадоблюсь?
Мухаммед-Султан ничего не ответил и прошел к деду.
Тимур сидел в той небольшой комнате, где в эту ночь заснул армянский купец.
Пушка уже не было: едва он проснулся, повелитель призвал его и долго, придирчиво расспрашивал. Расспросив, велел ему отправиться в одну из келий над дворцовыми кладовыми, а в город не показываться.
– Выспался? – спросил Тимур своего наследника.
В этом вопросе Мухаммед-Султан уловил насмешку: «Я, мол, старик, повелитель мира, если надо, обхожусь без сна, а у тебя, мальчишки, сил меньше, тебе отдых необходим, сон в саду между розами!»
Может быть, Тимур и не насмехался; может быть, это лишь почудилось мнительному, самолюбивому царевичу, но Мухаммед-Султан не сумел скрыть обиды:
– Не до сна было. Ездил домой осмотреть строительство.
– Нравится?
– Медленно работают.
– А ты плетей не жалей. Корми людей мясом досыта и без жалости бей их ремнями. Они станут проворней, дело пойдет веселей.
– Развеселю!
– Ты умеешь!
В этих словах была долгожданная похвала. Еще года за три до этого, перед походом в Индию, дед приказал Мухаммед-Султану построить или обновить крепости на границах с монголами. Тогда намечался поход на Китай и следовало на пути туда поставить передовые войска, сложить надежные припасы для войск, привести в порядок окрестные области.
Мухаммед-Султан обновил обветшавшие стены во многих городах, крепко и хорошо сложил новые надежные крепости, но дед пошел не в Китай, а в Индию, и за событиями индийского похода забылось, как быстро, в глухих степях, воздвиг Мухаммед-Султан стены из кирпича, сумел воодушевить усердных строителей, жестоко наказать нерадивых и подавить непокорных.
Только сейчас, вскользь, сказал дед те два слова, которых Мухаммед-Султан ждал три года: «Ты умеешь!» И Тимур, заметив, что внук понял похвалу, спросил:
– Что во дворце?
– Вельможи толкуют, будто вы, дедушка, вестями о Мираншахе омрачены.
– Это хорошо.
– Не понимаю.
– Пойди подтверди: «Дедушка весь в слезах. Никого не хочет видеть!» А ко мне проведи поодиночке, стороной, эмира Шах-Мелика, эмира Аллахдаду, Рузмат-хана. Поодиночке. А прежде пошли ко мне Улугбека. Прежде, чем приведешь эмиров. Понял? И заготовь указ: эмиру Мурат-хану ехать в те города, что ты строил по границе с монголами. Чтоб он проверил, целы ли там припасы, сколько их там, каковы войска.
– В припасах эмир Мурат-хан не ошибется. А в войсках он мало смыслит, дедушка.
– Запасы проверит, и хорошо. Надо, чтоб он это время был подальше от сестрицы, от царевны Гаухар-Шад. Пока он здесь, ей в Герате многое слышно из того, о чем шепчутся в Самарканде. А зачем им там все слышать?
– Вчера от него поскакал гонец с письмом в Герат.
– Когда?
– Вчера, дедушка.
– Когда, спрашиваю, после приезда твоей матери?
– После пира у царицы-бабушки.
– Сейчас же отправь надежного гонца вслед. Настичь, письмо взять! А эмиру нынче ж заготовить указ: чтоб завтра до свету он выехал к северу. Ступай распорядись.
Улугбек явился, как всегда почтительный; кланяясь деду, стал в дверях.
– Говорят, ты искусен в письме?
– Учителя меня хвалят. Показать, дедушка?
– Покажи. И захвати побольше бумаги, будем писать.
– И вы тоже, дедушка?
– Посмотрим.
Улугбек звонко рассмеялся: дедушка, за всю жизнь не написавший ни одной буквы, вдруг вздумал писать!
Тимур нахмурился:
– Живо!
Улугбек исчез, будто его тут и не было.
Тимур, оставшись один, водил пальцем по ковру, словно записывал на тугом ворсе какие-то непреклонные свои решения: так сосредоточенно и сурово было его лицо.
Вскоре маленький царевич снова появился. Тимур увидел в его руках большой бумажник из толстой кожи, покрытой золотым тисненьем. Улугбек достал свои упражнения в письме.
– Покажи-ка.
Непослушными, непривычными к бумаге пальцами старик перевертывал почти прозрачные, лощеные листы самаркандской бумаги. Страницы, заполненные черными ровными рядами строк, кое-где украшались красными пятнышками слов, написанных киноварью, в знак уважения к их священному смыслу.
Бумага морщилась, когда ее перелистывал Тимур. Он переворачивал листы, царапая их коротким, толстым ногтем большого пальца, и внизу каждой страницы от ногтя оставался глубокий след.
– Где же тут ты писал?
– Это все писал я. Красиво?
– А я не знаю, что ты написал.
– Я спрашиваю, красиво ли, дедушка?
– Как я могу это сказать? Я же не знаю, что написано. Сперва надо знать смысл, тогда видно будет, красиво ли это.
– Учитель говорит, я пишу лучше Ибрагима!
– Ты слова пишешь! А смысл ты умеешь писать?
– В каждом слове свой смысл!
– Разве большой смысл пишется
