Алла Панова - Миг власти московского князя

После неудачного боя и неудавшейся попытки скрыться в кривобокой избушке Кузька был рад, когда заметил в лесу тени своих сотоварищей, которых еще затемно он отправил для пополнения припасов в при таившуюся в стороне от дорог деревеньку.

Знал Кузька: они обязательно приложат все усилия, чтобы освободить его из‑под стражи. Всех не освободят да и пытаться не будут, а вот его наверняка отобьют, в этом он был почти уверен: не из таких переделок удавалось ему уходить, а тут тропа идет лесом, который для бродней, что дом родной. Однако он просчитался. Его соратники, видно, обознались, не думали, что Кузьку повезут отдельно ото всех, под усиленной охраной, и нанесли свой удар совсем не туда, куда следовало. Своими действиями лишь обозлили княжеских людей: и освободить никого не освободили, и сами головы сложили. Об этом Кузьке не замедлили сообщить, мол, не на кого ему теперь рассчитывать. Он и сам это отлично понимал.

Собственно, он никогда ни на кого и не рассчиты­вал и никому полностью не доверял, что и помогало ему выходить сухим из воды. Да и кому из тех, кто ок­ружал его, можно было довериться? Любой в ватаге, лишь только почувствовав, что он дал слабину, с удо­вольствием бы нанес ему удар в спину.

«Люди как волки», — любил рассуждать Кузька, с набитым животом развалившись у жарко горящего костра. Он нередко называл стаей и свою ватагу, кото­рая объединила самых разных людей. Многие из них, попав сюда, быстро теряли человеческий облик, начи­нали действовать по волчьим законам, все чаще не только грабили путников, но и ради какой‑то забавы убивали до нитки обобранных, без содрогания глядя на мучения своих жертв.

Кузьку это нисколько не удивляло, и он, давным-давно переступивший кровавую черту, не собирался никого наказывать за жестокость. Сама жизнь обо­шлась жестоко с его товарищами, лишив родных, кро­ва, изувечив душевно и физически, и все они считали, что вправе мстить за нанесенные ею обиды. Тех, кто был с этим не согласен, в ватаге, как думал Кузька, давно не осталось. Он сам приложил к этому руку, пре­секая любые разговоры о том, что татям и бродням не пристало обагрять руки кровью, достаточно, мол, доб­ро отобрать.

Разговор с одним таким вольнодумцем Кузька за­помнил очень хорошо, и прежде всего потому, что ему не удалось, как бывало обычно, выйти из него победи­телем.

— Может, еще на паперть с протянутой рукой встать? — с издевкой спрашивал он тогда у осмеливше­гося усомниться в правильности действий главаря. — Али с сумой по дорогам пуститься? Заблеять жалост­ливым голосом: «Подайте бедному калеке на пропита­ние, хата сгорела, жинку с дитями татарин в Орду увел!» — наклонив голову набок, закатив глаз и выста­вив трясущуюся ладонь, продолжал он под громкий гогот ватажников. — Виданное ли то дело? — почти вскричал Кузька возмущенно.

— Но сирот‑то зачем множить? — неуверенно про­звучал вопрос русобородого мужика, хмуро глядевше­го на главаря.

— А наши‑то детки где? Кто за их погибель отве­тит? —распалялся все больше бездетный Кузька.

— Добро забрать, и того бедолаге хватит, — не уни­мался смельчак.

— А как добро это нажито? Трудом праведным али обманом и хитростью? — прищурив здоровый глаз, спросил Кузька, с нескрываемым удовольствием при­водя свой любимый и всегда действующий довод.

— А тебе‑то не все едино? — проговорил неожидан­но твердо возмутитель спокойствия. — Для нас ведь разницы нет. Хоть и трудом непосильным нажито доб­ро — все одно нашим будет! А у тех, кто побогаче, за­щита есть, они в одиночку по лесам не гуляют.

— Может, кто хочет, чтобы мы в ратаи подались? На земле от зари до зари горбатились? Живностью вся­кой обзавелись? — прозвучал издевательский голос.

— А что в этом плохого? — прервал возмущенную Кузькину речь вопрос еще одного осмелевшего.

— Свободу свою променять хотите на какое‑то доб­ро? На богатства, которые сегодня есть, а завтра их али князь, али татарин отберет? Так что ли? — тихо про­хрипел злой голос, который уже через мгновение стал каким‑то приторно–елейным, и Кузька, выпятив ни­жнюю губу, проговорил с притворной обидой, обраща­ясь к ватаге: — Что ж, мы никого не держим! И это сущая правда! Мы только помогаем, как можем, тем, ко­го нужда к нашему берегу прибила. Не пришлись мы кому по сердцу, — вздохнув, сказал главарь и много­значительно посмотрел на противника, — так кто зна­ет, чья в том вина? А насильно, как известно, мил не будешь. Мы не по стародавним Мономаховым законам живем. У нас законы другие! Кто по ним жить не хо­чет — скатертью тому дорога! Не держим! — прогово­рил он и указал ладонью в сторону темной чащи.

— И на том спасибо, — ответил, поднимаясь с зем­ли, русобородый мужик. Он взял узелок, на котором сидел, перекинул его через плечо и, поклонившись всем собравшимся у весело горящего костра, прогово­рил спокойно: — Думал среди вольных лесов и лугов душа оттает — ан нет, не вышло. Кабы совсем не зака­менеть, на чужое горе и кровь невинную глядючи. За хлеб, за приют благодарствую! А теперь прощевайте, не поминайте лихом. — Мужик слегка склонил го­лову и вышел из освещенного костром круга, сразу растаяв в ночной темноте.

У костра на некоторое время воцарилась тишина. Все молчали. Стало слышно, как потрескивает охва­ченное огнем толстое дерево, а в стороне, куда напра­вился осмелившийся на выступление против Кузьки мужик, хрустят под его ногами сухие ветки.

— Что ж, горевать о таком ватажнике не будем. Нам в деле рядом верное плечо надобно, а на такого разве можно положиться! — прервав затянувшееся молчание, сказал твердо Кузька и, посмотрев на окру­жающих, помолчав мгновение–другое, неуверенно произнес: — Одна печаль: как бы он кого к нашему ло­гову не привел!

— Да кого ж он приведет? — вырвался у кого‑то вопрос, но, поймав на себе сверлящий взгляд, опло­шавший ватажник поспешно вжал голову в плечи.

— А кто его знает, что ему на ум взбредет… Мо­жет, и к посаднику в город податься, чтобы тот людей на нас послал, — задумчиво стал говорить Кузька, но, сразу же уловив, что к такой возможности его сотова­рищи относятся с большим недоверием, продолжил размышлять вслух: — Или… в какое большое село на­правится, мужиков подговорит. Такое, судя по по­явившемуся на лицах смятению, казалось вполне осу­ществимым, и Кузька продолжил развивать свою мысль: — Подговорит их, они и нагрянут к нам, когда мы того и ждать не будем. Застанут они нас врасплох и ночью перережут, как овец.

— Так что ж мы его отпустили! — догадавшись, к чему клонит главарь, возмущенно спросил конопа­тый отрок, который пристал к ватаге еще зимой и сра­зу понял, с кем надо водить дружбу, чтобы чаще полу­чать жирный кусок из похлебки и реже отправляться на разбой, где приходилось рисковать своей шкурой.

— У нас, если кто забыл, уговор такой. Мы никого не держим, — как бы оправдываясь, ответил Кузька и развел руками.

— Так и что с того? Уговор‑то уговором, — упрямо забубнил конопатый, — а я чтой‑то не хочу, чтоб меня в ночи прирезали!

— Да, Кузьма, поспешили мы, — донесся от кост­ра хриплый голос, — не надо было его отпускать.

— Да–да, не надо, — поспешно откликнулся отрок.

— Порядок не мной заведен, — упрямо стоял на своем Кузьма, — сами решали, что никого неволить не станем, и в том клятву–роту давали.

— Что клятва? Князья вон сколько раз друг другу в дружбе–верности клялись, крест целовали, а при удобном случае мечи скрещивали без промедления. А нам кто предателя наказать помешает?

— Так то князья! — попытался возразить кто‑то, сильно испугавшийся за свою жизнь и тоже догадав­шийся, что хочет услышать от сотоварищей Кузька. Он собрался было продолжить свою мысль, сказать, что если уж князья клятвы нарушают, то им, бродням, это делать и вовсе не возбраняется, да осекся. Вспом­нил, как недавно главарь говорил, что, в отличие от хо­лопов, князей да бояр, бродни по своим законам живу и законов тех неписаных не нарушают, а тех, кто дерз­нет, карают нещадно.

— Наше слово! Как скажем, так и будет! И ты уж прости, Кузьма, здесь ты нам не указчик! — выговари­вал строго хрипатый, отлично понимая, что нужно сейчас главарю ватаги. — Он не одному тебе угрожает, а всем нам, а потому и предлагаю не дать ему уйти, чтоб он свое дело черное не сотворил!

— Это как? — спросил кто‑то робко.

— А порешить его, — срывающимся голосом гром­ко прошипел отрок и махнул рукой, будто отважно ру­банул мечом по невидимому противнику.

— Эх ма! — раздался чей‑то возглас в неожиданно наступившей тишине.

— А что? Может, тем себя от беды спасем? — про­говорил задумчиво Кузьма, исподлобья разглядывая окружающих.

— Конечно, спасем, — подхватил конопатый. — Ишь чего захотел, чтобы мы, птахи вольные, горбати­лись как холопы! Не бывать тому!

— Птахи вольные, — повторил кто‑то.

— Да–да! Они не пашут, не сеют — все Бог дает, — за­тараторил отрок, скаля в улыбке кривые желтые зубы.