Иван Фирсов - Спиридов был — Нептун

— Ты уж не пеняй, Николай Федорович, что я тебя потревожил к себе в дом, ноги не двигаются, присаживайся. — Кивнув на бумаги возле кресла на столике, озабоченно продолжал: — Нынче по всему раскладу шведская сторона затевает супротив нас войну, неймется им, мнят земли свои возвернуть от Выборга до Риги. Потому знаешь, у нас в Кронштадте да Ревеле силенок маловато, а в Архангельске готовых корабликов дюжина.

«Знает все, прохиндей, — беззлобно подумал Головин, — сосчитывает все по своим бумагам».

— Надобно определить туда знающего адмирала и привести эскадру в Кронштадт. — И, упреждая ответ собеседника, Остерман продолжал: — Видимо, кроме Бредаля, некого послать.

— Он единый, — согласился Головин, — Гордон не в счет, едва ноги волочит, Мишукова не миновать флагманом здесь, в Кронштадте, определять.

— Ну так ты и распорядись не мешкая: Бредалю к Архангельску отправиться, а Мишукова отряди в Кронштадт. Небось на здешней эскадре не ахти какое состояние, — закончил аудиенцию Остерман.

Предусмотрительный генерал-адмирал, взявший в свои руки все заботы о флоте, действовал теперь можно сказать, без оглядки на правительницу. По его указанию на стапелях Адмиралтейства закладывали новые корабли, фрегаты, галеры. В кронштадтских арсеналах пополняли запасы пороха и пушечных припасов, срочно подвозили недостающий комплект рангоута, такелажа, шили новые паруса.

Перемена власти начала сказываться и в повседневных флотских буднях. Адмиралтейств-коллегия восстанавливала несправедливо обиженных флотских офицеров. Одним из первых оказался Дмитрий Овцын.

«Понеже написанному по делам тайной канцелярии, — гласило постановление Адмиралтейств-коллегии, — из морских лейтенантов в матросы Дмитрию Овцыну по премории той же канцелярии велено прежний чин отдать и о написанном его Овцына по-прежнему поручиком к капитан-командору Берингу указ от коллегии отослать».

Чтобы показать шведам боеготовность кронштадтской эскадры, Остерман распорядился Головину отправить три фрегата к Архангельску.

— Шведы непременно эти фрегаты не раз увидят, пускай знают, что в Кронштадте не спят моряки.

— И то правда, — согласился приболевший Головин, — в эту кампанию одни пакетботы почту развозят.

Действительно, кронштадтская эскадра третий месяц стояла без движения на рейде. Как и в прошлую кампанию, в море раз в неделю снаряжали фрегат для крейсерской службы: а вдруг объявятся непрошеные гости.

Прошедшим летом шведы начали задираться на море. Пакетбот «Новый курьер» совершал обычный почтовый рейс из Любека в Кронштадт, у острова Гогланд его нагнала шведская шнява и потребовала пустить паруса и остановиться для осмотра.

— С какой стати, обнаглели шведы вовсе, — закипел командир пакетбота лейтенант Непянин, — флаг поднять, барабанить тревогу, пушки к бою. У нас их вдвое менее, но потягаемся.

Обстановка оставалась пока внешне спокойной, хотя на купеческих судах, пришедших из Стокгольма, судачили о том, что шведы готовятся к войне.

В середине лета, как часто бывает в Финском заливе, с запада набежали облачка, закрыли солнце, потянулись вереницей серые тучи, и скоро моросящий дождь пеленой окутал чернеющие громады кораблей на Кронштадтском рейде.

В уютной каюте одного из них собрались за нехитрым застольем четыре молодых офицера, братья Сенявины и Спиридовы. Григория Спиридова приехал навестить брат, поручик Алексей, и они решили скоротать время у Сенявиных. Благо Алексей не был знаком с Сенявиными, а тут представился случай. Тем более, что они вот-вот распрощаются. На днях Алексей отправлялся с полком под Выборг, а Григорию Спиридову объявили предписание: следовать с вице-адмиралом Бредалем в Архангельский порт.

За бутылкой вина разговор вначале не клеился. Не мудрствуя, Григорий предложил помянуть отцов — недавно в Клину, в своей захудалой деревеньке, скончался премьер-майор Андрей Спиридов.

— Царствие им небесное, родителям нашим, — по праву старшего по возрасту произнес Григорий. — Верой и правдой отечеству служили. Хором знатных не нажили, но честью своей николи не поступали.

Спиридов-старший, ухмыляясь, спросил брата:

— А коим образом, ты, Алешка, ноне меня обскакал? Гляди, другой чин офицерский жалуют тебе, а служишь менее моего.

— У нас в полку так положено по артикулу. Ежели провинности нет и труса в атаке не явишь, представят завсегда. Мне под Ставчанами супротив турок повезло. И пуля и ятаган миновали. Тогда меня Миних и пожаловал.

— Вишь ты, — добродушно заметил Сергей Сенявин, — а у нас флотских покуда не выйдет да вакансия не сыщется, очередного чина не получить.

Напоминание о Минихе, уволенном в отставку, вызвало у мичманов скептические улыбки, мол, немцы живут по букве, и тот же Миних в прошлую кампанию против турок не раз ругал моряков понапрасну.

— Сие мне не ведомо, — смутился Алексей, — токмо разные иноземцы бывают, как и наши русские... Взять того же Ласси, о нем солдаты добром отзываются, а ежели про Кейта, Манштейна, Тотлебена — ни одного слова хорошего не услышишь. Одно понятие, за деньгу служат.

Все почему-то заговорили о том, что иноземцам платят жалованье больше и исправно, а вообще многие из них приезжают в Россию из-за выгоды.

— Не все, конечно, — высказался Алексей Сенявин, — такие, как Бредаль, за совесть служат, а возьми на нашей эскадре, что Кенеди англичанин, что немцы Герценберг да Сниткер и другие отбывают номер, да и только.

— Ты верно молвишь, — поддержал вдруг Григорий товарища, — промышляют токмо на Балтике и в Архангельске, а в глухомани на Каспии я ни одного немца не встретил.

— А то, что выгоду имеют в России, так вона жид Липман, помню, батюшка покойный не раз сказывал, такую власть обрел, выше Бирона вознесся. Все вельможи у него в услужении состояли. Более того, Бирона-то в Сибирь упекли, а Липман по-прежнему при дворе верховодит как ни в чем не бывало. — Алексей Сенявин досадно отмахнулся, разливая вино.

Разговор перешел незаметно на недавние события. Судачили по-всякому, но сходились в одном мнении: несмотря на смену правителей в Петербурге, по сути обыденная жизнь не изменилась.

Казалось бы, и ненавистного всем Бирона от власти отрешили, и Миниха оттерли в сторону, но ничего нового, ободряющего в житье-бытье не наблюдалось. По-прежнему за подписью полугодовалого младенца-императора исходили указы с характерным иноземным привкусом. Оно и понятно, сочинителем этих предписаний являлся не кто иной, как Остерман, игравший теперь первую скрипку при дворе.

Из покоев правительницы, матери императора, слышались первые повелительные нотки ее фаворита, саксонского посланника, Линара. Чем-то напоминали они прежние выкрутасы Бирона. Как обычно, во все времена правители воображали, что они все делают во благо подданных и уж тем-то неведома подноготная происходящего действа за кулисами придворной сцены. И как всегда заблуждались.

Обо всем происходящем сетовали среди петербургской публики и в солдатской среде, без утайки переговаривались мастеровые на стапелях верфей Адмиралтейства и в Кронштадте, с подначками перешучивались на баке, у «фитиля», во время перекуров матросы императорского флота. Отзвуки подобных пересудов залетали, конечно, и в распахнутые оконца офицерских кают.

Серое небо совсем нахмурилось, над головой по палубе затопали матросские башмаки, забарабанил дождь. Прощаясь, друзья, как водится, подкрепились «посошком».

— Стало быть, разъезжаемся мы покуда, — сожалел Алексей Спиридов.

Он поднял глаза к подволоку, прислушался к монотонному перестуку дождя и опять вернулся к наболевшему:

— А над нами-то сызнова немцы, Брауншвейги. По весне вышел указ, четыре сотни немцев в полки наняли, а наших гвардейцев две сотни уволили, боязно им А гвардейцы-то Елизавету Петровну жалуют.

— Не знаю, как в пехоте, а у нас правит их соплеменник, — в тон Алексею проговорил его тезка, Сенявин, — великий адмирал Андрей Иванович Остерман. Но, други мои, не забывайте, что на этом свете все не вечно, авось и лихая година сгинет. К тому же и Елизавета Петровна еще не молвила своего слова.

Глава 4

ДЩЕРЬ ПЕТРОВА

Гвардия в свое время поддержала Анну Иоанновну в занятии престола. Но именно гвардейцев недолюбливал и опасался ее фаворит Бирон. В противовес петровской лейб-гвардии, чтобы уменьшить ее влияние, он создал третий гвардейский полк — Измайловский. В этот полк брали солдат в основном «из лифляндцев и курляндцев и прочих наций иноземцев». Курляндский герцог задумал обновить всю гвардию и настоял перед императрицей:

— Лучше, государыня, в тех полках гвардейских солдат брать не из дворян, а из подлых сословий да крестьян. Меньше склоняться станут на крамольные умыслы.

— Пожалуй, ты прав, Эрнст, передай-ка Миниху, пускай указ сочинит, — согласилась без раздумий царица.