Виктор Гюго - Девяносто третий год

— Лошади имеют право уставать, но люди этого права не имеют.

Хозяин снова уставился на путника и увидел перед собою лицо спокойное, серьезное и даже строгое, обрамленное седыми волосами. Затем он перевел взор на дорогу, на которой ни в ту ни в другую сторону не видно было ни души, и спросил:

— И вы решаетесь путешествовать совершенно один?

— Нет, у меня есть конвой: моя сабля и мои пистолеты!

Хозяин принес ведро воды и напоил лошадь, не переставая смотреть на приезжего и бормоча сквозь зубы:

— До чего он похож на священника!

— Вы говорите, что в Доле дерутся? — спросил всадник.

— Да. Вероятно, мы сейчас услышим выстрелы.

— Но кто же дерется?

— «Бывший» с «бывшим»; один «бывший» дерется за республику, а другой — за короля.

— Да ведь уже нет больше короля.

— Все равно: есть дофин. И любопытнее всего то, что оба «бывшие» — родня между собой.

Всадник внимательно слушал его. Трактирщик продолжал:

— Один молод, другой стар; племянник сражается против дяди. Дядя — роялист, племянник — республиканец; дядя начальствует над белыми, племянник — над синими. Ну, эти-то уж не пощадят друг друга, нет! Вот увидите! Это — борьба не на жизнь, а на смерть. Хотите ли знать, гражданин, какими любезностями они обмениваются? Прочтите-ка вот эту афишу; старик велел расклеить ее повсюду, на всех заборах, на всех деревьях и даже на моей двери.

Трактирщик поднес свой фонарь к листу бумаги, наклеенному на одной из створок дверей, и так как афиша была напечатана очень крупными буквами, то всадник, не слезая с коня, мог прочесть следующее:

«Маркиз Лантенак имеет честь уведомить племянника своего, господина виконта Говэна, что если ему, маркизу, удастся захватить господина виконта, то он с превеликим удовольствием велит его расстрелять».

— А вот и ответ, — продолжал трактирщик, оборачиваясь и освещая фонарем другую афишу, приклеенную рядом с первой, на другой створке двери. Путник прочел:

«Говэн предупреждает Лантенака, что если он Лантенака захватит, то велит его расстрелять».

— Вчера, — сказал трактирщик, — на мою дверь наклеили первую из этих афиш, а сегодня утром — вторую. Как видите, ответ не заставил себя долго ждать.

Путник вполголоса, как бы говоря сам с собою, произнес следующие слова, которые трактирщик расслышал, но которых не мог понять.

— Да, это уже не гражданская война; это — война семейная. Впрочем, оно так и лучше. Обновление народов может совершиться только этой ценой, — и затем, не спуская глаз со второй афиши, он поднес руку к шляпе и отдал ей честь.

— Видите ли, в чем дело, гражданин, — продолжал трактирщик. — Мы, жители городов и местечек, стоим за революцию, поселяне — против нее; другими словами, мы — французы, они — бретонцы. Это борьба горожан против мужиков. Они называют нас мещанами, мы их называем мужланами. Дворяне и попы стоят за них.

— Ну, однако же, не все, — проговорил всадник.

— Понятно, не все, гражданин; вот видите ли, — прибавил он, указывая на обе афиши, — виконт против маркиза. — И он пробормотал сквозь зубы: — И к тому же бьюсь об заклад, что я теперь беседую с бывшим попом.

— А на чьей же стороне пока успех? — спросил всадник.

— Пока на стороне виконта. Но он достается ему нелегко. Старик силен. Оба они — из семейства Говэнов, из здешних. Семейство это разделилось на две ветви: на старшую, главой которой считается маркиз Лантенак, и на младшую, с виконтом Говэном во главе. Теперь обе эти ветви борются друг с другом. У деревьев это не случается, но среди людей бывает. Этот маркиз Лантенак пользуется в Бретани громадным авторитетом; крестьяне считают его принцем. В первый же день его высадки под его знаменем собралось восемь тысяч человек; в течение одной недели поднялось триста приходов. Если бы ему удалось утвердиться на каком-нибудь пункте побережья, англичане немедленно бы высадились. К счастью, по какой-то странной случайности, тут оказался его племянник с отрядом республиканцев, и он оттеснил от берега своего дядю. К тому же случилось, что этот Лантенак в самый день своего прибытия велел перебить множество пленных и в том числе двух женщин, у одной из которых было трое ребятишек, усыновленных одним из парижских батальонов. Это привело батальон в ярость, — он называется батальоном Красной Шапки; уцелели уже немногие из этого батальона, но все это народ беззаветно храбрый. Они вошли в состав отряда Говэна, и ничто не в состоянии противостоять им. Они во что бы то ни стало желают отомстить за смерть женщин и выручить ребятишек; а между тем неизвестно, что сделал с последними старик, и это приводит в ярость парижских гренадеров. Если бы не случай с этими детьми, борьба никогда не велась бы с таким ожесточением. Виконт — храбрый и прекрасный молодой человек, но старик — настоящий изверг. Крестьяне называют эту войну борьбой архангела Михаила против Вельзевула; вам, быть может, известно, что архангел Михаил особенно почитается в этой стране; его имени посвящен большой утес, возвышающийся в бухте из воды. По распространенному в народе преданию, он убил дьявола и зарыл его тело под другой горой, недалеко отсюда, которая зовется «Могильной».

— Да, да, знаю, — проговорил путник и продолжал как бы про себя: — Гора называется могильной, «tombelaine». Может быть, это название происходит также от латинского «Tumba Beleni», то есть могила Ваала или Вельзевула.

— Я вижу, что вам знакомы эти подробности, — сказал трактирщик и прибавил про себя: «Он знает по-латыни! Ну конечно же, это поп!» Так вот, гражданин, — продолжал он, — в глазах крестьян возобновляется именно борьба святого Михаила против Вельзевула. Само собою разумеется, что для них святой Михаил — это роялистский генерал, а Вельзевул — это предводитель республиканцев. На деле же, если здесь есть дьявол, то это Лантенак, а если есть ангел, то это Говэн. Ах, я совсем было забыл спросить вас, гражданин, не желаете ли вы поужинать?

— Спасибо; у меня есть кусок хлеба и фляжка с вином. Но вы ничего не сказали мне о том, что происходит в Доле.

— А вот что. Говэн командует экспедиционным отрядом, предназначенным для операций вдоль побережья. Цель Лантенака заключалась в том, чтобы поднять всю страну, чтобы опереть Нижнюю Бретань на Нижнюю Нормандию, чтоб открыть доступ в страну англичанам и привести на помощь двумстам тысячам восставших вандейцев английский вспомогательный корпус в 20 000 человек. Говэн расстроил весь этот план. Он занял побережье и оттесняет Лантенака внутрь страны, а англичан — в море. Недавно еще Лантенак был здесь, но Говэн выбил его; он отнял у него Пантобо, прогнал его из Авранша и Вильдье, не допустил до Гранвилля. Теперь он разными маневрами старается загнать его в Фужерский лес и там окружить. До сих пор все шло хорошо. Не далее как вчера Говэн был здесь со своей колонной. Но вдруг старик сделал ловкий маневр, и, как слышно, идет теперь к Долю. Если ему удастся взять этот город и установить на близлежащей горе батарею, — а при его отряде есть артиллерия, — то англичанам можно будет здесь высадиться, и все будет потеряно. Поэтому, так как нельзя было терять ни минуты, то Говэн, человек очень способный, быстро, никого не спрашиваясь и не дожидаясь приказаний, принял самостоятельное решение: велел седлать лошадей и запрягать орудия, собрал свой отряд, и в то самое время, когда Лантенак собрался атаковать Доль, двинулся вперед, чтобы атаковать Лантенака. В Доле оба этих упрямых бретонца должны столкнуться лоб в лоб. Удар будет сильный! В настоящее время они уже должны быть там.

— А за сколько времени можно добраться отсюда до Доля?

— Для отряда с обозом, по крайней мере, нужно три часа. Но они уже там.

— Действительно, мне кажется, будто я слышу пушечную пальбу, — сказал путник, прислушиваясь.

— Да, гражданин, — подтвердил трактирщик, вслушиваясь в свою очередь. — Слышна даже и ружейная перестрелка, точно разрывают пополам холст. Вам бы лучше переночевать здесь. Что вам там делать?

— Нет, я не могу медлить. Мне необходимо продолжать путь.

— Напрасно! Я не знаю, какие у вас там дела, но риск очень велик, и если только дело не идет о том, что для вас всего дороже на свете…

— Именно об этом-то и идет дело, — перебил его всадник.

— Например, о вашем сыне…

— Почти что так, — проговорил всадник.

Трактирщик поднял голову и проговорил про себя: «Этот гражданин, однако, поразительно похож на священника! — И, немного подумав, он прибавил про себя: — Впрочем, что ж! Встречались примеры, что и у священников бывали дети».

— Взнуздайте мою лошадь, — проговорил путник. — Сколько вам с меня следует?

Трактирщик ответил и получил деньги. Он отодвинул колоду и ведро к забору, снова приблизился к путешественнику и произнес: