Геннадий Ананьев - Риск. Молодинская битва

— Идет. С митрополитом вместе.

Степенно вошел в Думную палату мальчик-государь, даже не подумаешь, что всего несколько мгновений назад молил он со слезами Господа Бога, чтобы призрел тот его, сироту. Чинно воссев на трон и обождав, пока бояре примолкнут, угнездившись всяк на своем месте, заговорил вполне достойно государя:

— Ваше слово хочу слышать, думные бояре, где нын че место мое: в Кремле ли оставаться, ускакать ли, как поступали дед мой и отец?

Обычная тишина. Никто не желает высказываться первым. Ждут, когда царь повелит кому-либо сказать свое слово, указав на того перстом. А государь-ребенок, повременив немного для порядка, стал опрашивать бояр поименно. И удивительная пошла разноголосица. Кто-то даже дал совет царю укрыться в дальнем монастыре-крепости, да чтобы никто не знал, в каком. Казну многие предлагали увезти в тайное место. Но выступали и за то, чтобы царь остался в Москве, и таких набиралось немало. Смелее же всех высказался князь Михаил Воротынский:

— При рати тебе, государь, самому бы быть. Надежней оно так.

Враз нашлись и те, кто поддержал князя Воротынского, убеждать принялись царя, что рать вдохновится и прекратятся тотчас чинные споры меж воеводами, но этому мнению не дал полностью укрепиться митрополит. Он не поддержал эту крайность, но не согласился и с тем, чтобы государь покинул Москву. Обосновал же тем, что нигде царю не безопасно: в Нижнем — казанцы, в Новгороде — от шведов угроза, в Пскове — от Литвы. Да и оставить Москву не на кого. Есть брат у царя,[147] но лет тому еще меньше, чем государю.

— Решать, однако, государь, тебе, — закончил митрополит свою речь. — Как скажешь, на то получишь благословение церкви.

— Остаюсь! — твердо произнес царь, и было умилительно смотреть на этого десятилетнего ребенка, как гордо он вскинул голову и с каким торжеством глядел на бояр.

Принялись обсуждать, какие меры принять для обороны Москвы, и особенно Кремля, где и как спешно собирать ратников для усиления окских полков, каких воевод послать на Оку, и вот тут князь Иван Вельский предложил, не медля ни дня, отправить князей Воротынских в свои уделы. Чтобы, как он сказал, не без пригляду оставались верхнеокские города, если частью сил крымцы пойдут Сенным шляхом.

По душе пришлось Михаилу и Владимиру такое поручение, но и удивления было достойно: отчего ни слова о том, какую рать дать им под руку.

Увы, и царь, по малым годам своим не ведающий ратного дела, согласился с князем Иваном Вельским, повелев братьям Воротынским завтра с рассветом поспешить в свои уделы. Вот и вышло, что оказались они лишь со своими дружинами, но если дружина Воротынска виделась им надежной, то дружина Одоева — замок с секретом, чтобы отомкнуть его, время потребно. А будет ли оно? Обойдется ли? Отведет ли Бог татар от Сенного шляха?

Прежде чем ехать домой, князья Воротынские завернули на Казенный двор, чтобы у главы Казенного двора испросить Фрола Фролова в стремянные князю Михаилу, который вынашивал это намерение давно и надеялся, ежели минет опала, взять к себе молодца, так много доброго им сделавшего.

Глава Казенного двора удивился этой просьбе, пожал плечами:

— Овчины он человек. Тот его к вам подослал…

Не очень-то поверилось в это братьям. Никакого худа за крамольные речи, что с Фролом вели, они не видели, никакого зла не получали, но возражать не стали. Михаил лишь ответил:

— Теперь Овчины нет.

— Овчины нет, найдется другой изверг. У трона всегда вдоволь добра и зла. Глядите, не пожалеть бы. А так — что, так — берите.

Братья не прислушались к совету пожилого, видавшего виды на Казенном дворе головы, велели Фролу нынче же прибыть к ним во дворец.

Прискакав домой и, распорядившись готовить в дорогу коней и малую охрану, сели братья за стол, с любовью накрытый матерью. Теперь они вместе, она теперь всю материнскую любовь направит на то, чтобы сыновьям было в доме удобно и покойно. Увы, сыновья сразу же умерили сияющую ее радость, сказав о повелении царя спешить в уделы, на рубежи, дабы встретить там крымцев.

— Господи! Из огня в полымя! — истово перекрестилась княгиня. — Иль денечков хоть несколько с матерью непозволительно побыть?! Кто ж вам так удружил?

— Князь Иван Вельский.

— Бесчестный!

Вроде бы, как молва идет, правит, растолкав всех, Иван Вельский Думой, мягко, даже с Шуйским, тех, кто его заточил в подземелье и оковал, поступил милостиво, оставил без гонения, а гляди ж ты, сразу увидел, что Иван Васильевич намерен приблизить к себе юных князей, тут же когти выпустил.

А иначе не оценишь совет князя Вельского отправить Воротынских в их уделы спешно, еще и без рати, чтобы, значит, не смогли совладать с крымцами, если те подступят к верхнеокским городам.

Нелюбы, выходит, юные князья властолюбцу! На одно надежда: минет их, Бог даст, лихо лихое.

Надежда — шутка, конечно, добрая, но если без огляда на ту надежду прикидывать, то получается, что Сагиб-Гирей непременно будет действовать тем же путем, что привел их с Мухаммед-Гиреем к великому ратному успеху. Нельзя отбрасывать и то, что идет с ханом крымским предатель Семен Вельский,[148] а тому хорошо известно, что полки, высылаемые на весну и лето к Оке, в верховье станов не имеют, там только дружины в крепостях и сторожи на засеках, выставлять которые начали при покойном князе Иване Воротынском по его разумению. Дело оказалось весьма сподручным, однако получить своевременно весть о врагах — это лишь полдела, чтобы побить их, нужна рать. Не справятся дружины с крымцами, если те направят по Сенному шляху тумен, а то и два. Никак не справятся.

Братья Воротынские ошибались: Сагиб-Гирей — не Мухаммед-Гирей, он не обладал военной хитростью, да и советник его, князь Симеон Вельский, не чета атаману Дашковичу, вот почему, не мудрствуя лукаво, повел свои тумены крымский хан к Оке мимо Зарайска, оставив под городом малую часть своих сил. Времени у князей Воротынских поэтому оказалось достаточно, чтобы собрать все верхнеокские дружины в один кулак, поставив над ними воеводою Никифора Двужила.

Время шло. Крымцы не появлялись, ни ископоти не встречались, ни сакмы не прорывались через засечные линии; уже казалось братьям, что все обойдется, а это и радовало, и огорчало: тишь да благодать — хорошо, конечно, только видна ли станет при этом их радивость, станет ли царю известно их воеводское мастерство? Самое лучшее, как они мыслили, появился бы небольшой отряд крымцев, разбить который оказалось бы легко и славно, но похоже было, так и простоят они со своими дружинами и частью сторожи, в кулак собранными, в полном безделии. Михаил даже намеревался в ближайшие дни разослать казаков, детей боярских и стрельцов-порубежников по сторожам, чтобы бдели да слали бы дополнительные станицы в Поле, только Двужил отговорил.

— Когда лазутчики весть дадут, что Саипка побег восвояси, тогда и рассупонимся. Иль взашей нас кто тычет?

Послушал Двужила, оставил на время все как есть и не пожалел. От Челимбека, который хотя и узнал, что князь Иван Воротынский, державший его у своего сердца, почил в бозе, поклялся всячески помогать его сыновьям и слово свое держал, в Воротынск прибыл тайный посланец, оттуда быстро доставили его в стан братьев Воротынских. Принес тот посланец важную весть: Сагиб-Гирей повернул от Оки, увидавши великое войско московское, и пошел на Пронск, чтобы не совсем с пустыми руками возвращаться. Возьмет город, тогда уж — за Поле в Тавриду. И еще посылает тумен во главе с царевичем Иминем[149] вверх по Оке. В том тумене нойоном Челимбек. Ни Одоев, ни Белев, ни тем более Воротынск брать тумен не будет, только осадят для того, чтобы сковать дружины, а каждого третьего отрядят для грабежа и захвата пленников. Как только награбят достаточно, тут же снимутся и убегут в свои улусы. Челимбек предлагал не ждать тумен, запершись в крепостях, а выйти ему навстречу.

Михаил, задержав на малое время посланца Челимбека, собрал совет. На нем, помозговав, решили ополчение, белёвскую дружину и стрельцов оставить на переправе через Упу, дружинам же Воротынска, Одоева, детям боярским и казакам-порубежникам переправиться через реку и укрыться там, в чащобе, а как бой на переправе завяжется, ударить по крымцам с тыла. Определили и переправу, на какую Челимбек посоветует царевичу Иминю вести тумен.

С этим и отпустили посланника, придав ему еще и своего человека, чтобы тот доставил ответ. Отправил князь Михаил Воротынский и гонца к главному воеводе, чтобы тот послал рать на помощь Пронску.

Нойон согласился с планом Михаила Воротынского, только внес поправку: не на одну переправу выйдет тумен, а на две. На самую удобную. Топкий брод, что левее Одоева, и на Камышовый брод, что правее его. Причем ставил Челимбек условие: у Топкого брода можно сечь крымцев всех подряд, а на Камышовом опасаться того, чтобы не попал под меч либо стрелу царевич. Лучше, если удара с тыла вовсе не будет. Он, Челимбек, обещал, что как только на Топком броде начнется сеча, царевич не поспешит туда на помощь, а побежит спешно в свой улус. Внести страх в его душу, как обещал Челимбек, он сумеет.