Валерий Замыслов - Иван Болотников Кн.1

— Дозволь, Василиса, мне дорогу торить, — попросил Иванка.

— Еще заблудишься да на лесовицу набредешь, — повернувшись к Болотникову, улыбнулась Василиса. — По этой тропе короче на целую версту.

Вскоре вышли к озерцу, над которым клубился молочно-белый туман. Невдалеке, в березовой роще мирно ворковал дикий голубь, напевал веселую песенку крохотный красноперый зяблик, выводил, укрывшись на верхушке зеленой ели, свои звучные трели чернозобый рябинник.

— Красный день выдался сегодня, Василиса. Чуешь, как птицы загомонили?

— Чую, Иванка. Хорошо в лесу, привольно… А теперь полезай в воду, тут мелко, — молвила Василиса, указав парню на скрытые камышами вентера.

Болотников скинул лапти, размотал онучи, засучил порты выше колен и полез в воду. Однако озерцо оказалось глубоким, и Иванка сразу же окунулся по самые плечи.

Болотников шутливо погрозил девушке кулаком.

— Грешно лукавить, Василиса! Сначала стрелой грозилась, теперь утопить вздумала.

Девушка весело рассмеялась.

— Лесовицы еще не то Могут делать. Уж ежели в моё царство пришел, то не скоро из него и выберешься.

— А я и выбираться не хочу. Буду в твоем царстве жить, — отвечал Иванка.

Болотников повернулся на спину и увидел небо — синее, с легкими белыми облаками. На миг закрыл глаза. Подумалось: «Вот и Василиса такая же синеокая. Славная она…» И от этого на душе стало светло и радостно.

— Эгей, Иванка! Про рыбу забыл. Вынимай вентера.

— Ужель на такой глубине бортник снасти ставил?

— Дедушка теперь в воду не лазит. Вентера я сама ставила.

— А водяной тебя за ногу не схватил? Здесь омут на омуте, — продолжал посмеиваться Болотников, вытаскивая вентерь на берег. — А ты удачлива, Василиса. Глянь — полная снасть рыбы!

— Язей, карасей и налимов здесь всегда довольно. Дедушка язевую уху любит, — проговорила Василиса, подбирая трепыхавшуюся рыбу в плетенку.

Богатый улов оказался и в других вентерах. Набралась целая плетенка пуда на полтора. Василиса прикрыла рыбу ракитником, сказала:

— Посидим, Иванка…

Болотников опустился возле девушки, посмотрел в глаза. Василиса смущенно потупилась.

— Расскажи о себе, Иванка.

— В жизни моей мало веселого, Василиса. Было нас в семье когда-то пятеро. Двое еще в малолетстве примерли. Остался я один у отца с матерью. Живем всегда впроголодь. Батя мой мужик работящий, но достатка никогда в избе не было. Боярщина замаяла, оброки княжьи давно стали не под силу. Отцу тяжело приходится. Помогаю ему как могу. Мужичье дело известное — землю пахать, жито сеять, травы косить, хлеба жать. Все это тебе самой ведомо.

— Ну, а лада у тебя есть на селе? — залившись румянцем, тихо спросила девушка.

Иванка положил руку на плечо Василисы и снова встретился с её глазами.

— Нет у меня никакой лады.

Чтобы скрыть волнение, Василиса поднялась на ноги и вновь стала озорной и веселой.

— А ну забирай поклажу! Рыбе пора на столе быть.

Иванка, не отводя глаз от Василисы, решительно шагнул к девушке, взял за руки.

— Погоди, Василиса… Не знаю, что со мной… Колдунья ты. Хмельным я от тебя сделался.

Девушка посмотрела на Иванку долгим и пристальным взглядом, мягко высвободила руки, обвила парня за шею, доверчиво прижалась и поцеловала в губы.

Глава 7

 Из одной кабалы — в другую

Прибыв в Богородское из стольного града, Калистрат Егорыч заспешил к княжьему управителю.

Прежде чем взойти на красное крыльцо терема, приказчик обошёл все княжьи службы: заглянул в холопий подклет, конюшню, псарню, поварню… И недовольно закачал бороденкой: всюду бродили по двору челядинцы, слоняясь от безделья. Ох, и пообленились без княжьего присмотра. Управитель — человек тихий, набожный. Все больше в постах да молитвах время проводит, а до холопей ему и дела нет.

Возле покоев управителя, перед низкой сводчатой дверью, на широкой лавке развалился длиннющий, нескладный челядинец. Калистрат Егорыч ткнул его в бок кулаком.

— Креста на тебе нет, Тимошка. Чего средь бела дня прохлаждаешься? У себя ли управитель?

Тимоха не спеша поднялся, потянулся, потер глаза. Узнал приказчика, слегка мотнул головой.

— Почивает Ферапонт Захарыч. Всю ночь на молитве простоял. Не велено впущать.

— Разбуди. От князя Андрея Андреевича с грамотой я прибыл.

Тимоха вошел в покои, а Калистрат Егорыч опустился на лавку и забурчал сокрушенно. Ну и дела! Скоро к обедне ударят, а управитель все на пуховиках нежится.

Холоп дозволил войти в покои.

— Чего тебе, Егорыч? — позевывая, тихо вопросил управитель. Был он в длинной ночной рубахе, всклокоченный, с заспанным помятым лицом.

— От князя я, Ферапонт Захарыч.

— А кой час, Егорыч?

— Должно, к обедне скоро зазвонят.

— Ох ты, господи. Вздремнулось мне седни. К молитве не поспею, — засуетился управитель, натягивая на себя суконные порты.

— Грамоту от князя привез. Указал Андрей Андреевич своих холопей на ниву посадить.

— Это как же на ниву? Невдомек мне, Егорыч. Нетто челядинцу за соху браться?

— Вестимо так, батюшка. Позвать бы холопей надо.

— Ох, и недосуг мне нонче, Егорыч. Ты уж сам распорядись, милок, а я в храм поспешу.

— Как тебе будет угодно, Ферапонт Захарыч, — с легким поклоном вымолвил приказчик и вышел из покоев.

В узких сумеречных сенях хихикнула девка:

— Ой, щекотно.

— Тьфу, дьяволица! — сплюнул Калистрат Егорыч. — А ну, вылазь на свет божий.

Из темного угла вышел раскрасневшийся долговязый Тимоха. Сенная девка, задев приказчика дородным телом, прошмыгнула в светелку.

— Непристойные дела творишь, сердешный. Кобелей греховодных кнутом учат, чтобы уму-разуму набирались. Обскажу о том управителю. Пущай он те взгреет, — осерчал приказчик.

— Уж ты прости меня, Калистрат Егорыч, — взмолился Тимоха и простодушно добавил. — Моей-то вины нет, батюшка. Шел я сенями. А девка озорная повстречалась. Ну и того…

— Не проси милости, богохульник. Быть тебе битым. А сейчас зови к моей избе холопей — Никитку Скорняка, Икудейку Басова, Ванятку…

В своем дворе Калистрат Егорыч прочел челяди княжью грамоту, в которой говорилось, что с Тихонова дня пятнадцать кабальных челядинцев переводятся в пашенных мужиков.

«…Князю повиноваться, как богом велено, приказчика слушаться во всем и пашню пахать, где укажут, и оброк им платить, чем изоброчат», — заключил приказчик.

Челядинцы понуро склонили головы. Годами жили, а таких чудес не знали. И чего это вздумалось князю?

— Как же это, батюшка? Несподручны мы к мужичьему делу. Не во крестьяне, а в холопы мы князю рядились, — произнес Тимоха Шалый.

— Такова княжья воля и не вам её рушить, сердешные. Отныне будете жить под моим присмотром. А поначалу указал вам Андрей Андреевич, как травы поднимутся, сено на княжью конюшню косить, опосля господский хлеб на нивах жать. Уразумели, сердешные?

— Из одной кабалы в другую угодили, братцы. Неправедно это, — хмуро высказал один из дворовых.

— Мокеюшка! Заприметь этого говоруна, сердешный. Как звать-величать прикажешь, милок?

— Никитой Скорняком, — угрюмо отозвался холоп.

— Запомни, Мокеюшка. Ступайте покуда в подклет, ребятишки. А я подумаю, чем вас занять до сенокоса.

Холопы побрели к княжьему терему, а Калистрат Егорыч со своим верным челядинцем пошли вдоль села, поглядывая по сторонам. Навстречу попадались крестьяне, снимали шапки, кланялись уступая дорогу.

— Чего-то пришлых мужиков не видать. И на срубах топором не стучат. Нешто лодыря гоняют?… Эгей, Семейка! Подь сюда, сердешный. Куда подевались новопорядчики?

— Ушли из села подушкинские крестьяне. Митрий Капуста намедни наведывался. Быть бы беде, да Афоня Шмоток уберег. Споил вином Митрия, а беглые в леса подались. Покуда там отсиживаются, — пояснил Семейка.

— Совсем, что ли сошли? — забеспокоился приказчик. Еще бы! Сколько денег на них ухлопал. Андрей Андреевич за такие убытки не помилует. Придется из своей кубышки князю деньги возвращать за недосмотр. Впросак попал с чужими мужиками.

— В бору спрятались, а ребятенки на селе остались, — успокоил приказчика Семейка и, метнув угрюмый взгляд на челядинца, зашагал прочь.

— Пошто Калистрату Егорычу не поклонился? — сердито крикнул ему вслед Мокей, припомнив, как отстегал его кнутом Семейка на княжьей ниве.

Семейка, не оглядываясь, подошел к своему срубу и взялся за топор.

— Поучить бы надо нечестивца, Калистрат Егорыч. Без поклона отошел, вновь своеволить зачал.

— Потом, потом, Мокеюшка, — растерянно вымолвил приказчик и добавил озабоченно: — От Капусты одним винцом не отделаешься… А холопы куда глядели? Пропустили Митьку в вотчину. Батогами, окаянных!