Том 1. Атланты. Золотые кони. Вильгельм Завоеватель - Жорж Бордонов

мачте блеснул три раза голубой огонь. Свидетели этого незабываемого зрелища увидели, как четыреста парусов одновременно взмыли на мачтах, наполнились ветром, и эскадры легко легли на свой курс. За боевыми кораблями потянулись и вспомогательные суда, на которых разместились войска резерва, лошади, колесницы и осадные машины.

— Теперь, — сказал кто-то, — в Посейдонисе не осталось ни одного корабля.

И это были единственные разумные слова за все утро.

В полдень, как и было намечено, рейд оказался совершенно пустым. Набережные обезлюдели. Толпа исчезла. Только рабы продолжали носить ящики с фруктами, брусья или тюки с тканями в портовые склады. Зловещая тишина опустилась на город.

8

— Именно с этого момента события приняли странный поворот, — сказал Ош, — вынужден признаться, я перестал что-либо понимать, хотя до сих пор все мне было ясно.

— Тебе так казалось!

— Все становится противоречивым, нелогичным. Император тебя опасается, но позволяет стать любовником своей дочери. Более того, он назначает тебя капитаном дворцовой стражи. Допустим, это могло быть мимолетной милостью в момент эйфории, но ведь он слишком осмотрителен для того, чтобы не взять тебя в поход, а он оставляет тебя в Посейдонисе, во дворце!

— Если бы он был такой осмотрительный, то не покидал бы Посейдонис в погоне за военной удачей. Если империя шатается, не время гоняться за славой, оставляя править страной женщину, к тому же влюбленную в бывшего врага. Но именно потому, что все это расходится со здравым смыслом, мне это кажется логичным и очень ясным.

— Почему?

— Совершенно очевидно, что в последние недели император охвачен каким-то безумием, правда, временами сознание его проясняется. И не удивительно, что эта политика без веры и совести принесла столько бед его народу, его семье и ему самому.

— То же самое говорил и принц Доримас.

— Он убил принца в приступе ярости. Подчас эта ярость превращается в кровожадность. Она пожирает его мозг. Она растет в нем, как опухоль, пока не становится невыносимой. Тогда она взрывается преступлениями: подземельями, ядами, змеями, всеми пытками и мучениями, которые может выдумать его больное воображение. Как будто разгневанные боги нарочно позволяют ему совершать все эти преступления, пресыщаться ими, чтобы тем справедливее было последующее наказание.

— Какое наказание, Гальдар? Чего ему бояться?

— И это говоришь ты?

— Да, я. Выслушай меня и не сердись. Хотя мы едва не погибли, я приветствовал это восстание, во мне жила надежда. Когда я увидел, как разлагается Атлантида, узнал этот город, где кумовство, мздоимство, беззаконие, крайняя жестокость стали обычными явлениями, я подумал, что возмездие не заставит себя ждать. Эта бесстыдная роскошь, эта военная мощь не уменьшили мою надежду, напротив, они питали ее. Я говорил себе, что в этом горьком мире существует некая высшая справедливость, что это буйство богатства и удовольствий обернется упадком. Но после того как увидел с этой террасы отправку флота, я, к своему прискорбию, понял, что ошибся.

— Почему?

— Дорогой Гальдар, я был военачальником и моряком. Уверяю тебя: никто не сможет победить подобную силу. Нод непобедим. Его победа не вызывает у меня ни малейшего сомнения.

— Мне кажется, тот чудесный дар, которым ты раньше владел, уменьшился.

— Он появился у меня, когда я страдал! Не смейся, прошу. Здесь, друг мой, комфорт и сама атмосфера развращают меня. Я запутался в своих собственных мыслях. Не знаю, за какую ухватиться… Но ты, Гальдар, что с тобой стало? Где наши планы?

— Они дремлют, я тебе уже об этом говорил.

— Ты удовлетворился ролью второстепенного офицера, слуги в перьях! Ходить за принцессой! Показывать ей оружие! Вот твоя судьба! Мне горько видеть тебя так низко павшим.

— Но ведь ничего нельзя предпринять!

— Иногда я утешаю себя, думая, что ты ведешь свою игру, что втайне от всех следуешь великой идее, преодолеваешь одно за другим препятствия на пути к конечному триумфу.

— Мне не надо утешать себя ничем и никем, даже недостижимой идеей.

— Неужели ты счастлив? Ты купаешься в удовольствиях? Каждую ночь ты теряешь частицу себя. Скоро ты станешь только телом, распираемым желаниями.

— Нод не единственный, кто сходит с ума.

— Пойми же, я страдаю!.. Оттого, что не могу восхищаться тобой, как прежде! После того, как я увидел смерть несчастного принца, я спрашиваю себя: а не был ли он более велик, чем ты? Не его ли я хотел бы видеть своим сыном? Ты этого от меня хотел?

— Нет, конечно. Я иногда сам себя не узнаю. Я чувствую, что моя душа отделяется от меня. Я делаю какие-то жесты, произношу какие-то слова, но без усилий, как в пустоте. И эта пустота меня не пугает. Может, это воля богов? Может, они хотят, чтобы я стал совершенно безвольным? Я не знаю. Я — как водоросль, которую волна оторвала от скалы и тащит по течению.

— И я, Гальдар, я тоже сейчас не знаю, есть ли на тебе печать божья, как я раньше считал, или ты принадлежишь безликой толпе? Но я не могу уйти от тебя, отказаться от твоей дружбы. Эта иссушающая атмосфера губит нас! Наши глаза слепнут и уши глохнут…

Ты что, жалеешь о галерной скамье? Там мы хотя бы были самими собой.

В конце каждого дня Гальдар приходил к Доре. Он приходил секретным коридором, специально построенным по приказу верховного жреца. Дора его ждала в белой комнате, сбросив свои пышные царские одежды. Днем она неукоснительно выполняла свои обязанности: давала аудиенции и обеды союзным государям или их послам, подписывала послания и императорские указы. Вечером вела себя, как счастливая жена, нежная и радостно возбужденная, встречающая своего мужа и хозяина. Она говорила и говорила без умолку обо всех мельчайших событиях. О беседах, которые она вела, о решениях, которые приняла, о сомнениях, которые испытывала, о нерешенных проблемах, словом, обо всех веселых или печальных происшествиях, случившихся за день. Гальдар слушал ее рассеянно.

— Тебе скучно? — говорила она. — Странно, что такой человек, как ты, не интересуется государственными делами! Может быть, ты не хочешь себя скомпрометировать? Но дел так много, и они так велики — дела мировой империи! Любимый мой, где ты? Я хотела бы знать твое мнение…

Но он только обнимал ее, носил на руках, укачивал, нашептывал слова, которым любовь учит своих избранников. И каждый раз суровая, гордая коронованная правительница, словно воск на солнце, отдавалась ему душой и телом с пылом, который он умело и тонко в ней пробуждал.

Часто по ночам она внезапно просыпалась. Ее обступали беспокойные, тревожные мысли: о флоте, от которого не было вестей,