Сири Джеймс - Тайные дневники Шарлотты Бронте

— Это вам, месье.

Я купила нарочно; она была сделана из тропической ракушки и украшена венчиком сверкающих синих камней.

— Красиво.

Он открыл ее. На внутренней крышке я старательно выцарапала ножницами инициалы К. Ж. Р. Э. — Константин Жорж Ромен Эгер. Восторг озарил его лицо.

— Откуда вы знаете мои полные инициалы?

— Я много чего знаю, месье.

В шкатулке лежала свернутая цепочка, которую я сплела из яркого шелка и украсила блестящим бисером; золотой зажим я сняла со своего единственного ожерелья.

— Я видел, как вы трудились над ней последние несколько вечеров во время занятий, но даже не подозревал, что для меня. Это… цепочка для часов, полагаю?

— Да, месье.

— Прекрасно! Мне очень нравится. Спасибо.

Сияя, он вскочил, распахнул сюртучок и укрепил цепочку поперек груди.

— Ну как? Не хочу скрывать такую красивую вещь.

Дружеская приязнь в его взгляде согрела мне сердце.

— Великолепно, месье.

— Из шкатулки выйдет превосходная бонбоньерка, — объявил он.

Это весьма обрадовало меня, поскольку мне было известно, что он обожает сладости и любит делить их с другими.

— Еще раз спасибо. Ваш подарок, mon amie, — идеальное завершение прекрасного дня.

Я улыбнулась. В прошлом он столько раз обжигал меня холодно-вежливым, яростным или презрительным взглядом! А теперь называет «mon amie». Я уже понимала, что это выражение означает большую степень близости и приязни, чем английское слово «друг». В тот миг я ощущала себя совершенно счастливой и легкой, как воздушный шар, готовый взмыть в небо.

Через несколько недель меня вызвали в библиотеку месье. Я застала его за столом, он что-то правил в бумагах.

— А! Мадемуазель Шарлотта. Вот и вы. Пожалуйста, закройте дверь и сядьте.

Повинуясь, я опустилась на стул напротив его стола и улыбнулась, заметив, что из-под черного сюртучка выглядывает цепочка, которую я смастерила.

— Хочу поговорить с вами. Я кое-что прочел.

Он вынул из ящика три небольшие переплетенные рукописи и положил на стол. Я узнала их, и у меня от волнения перехватило горло. Это были мои рукописи, несколько образцов моих ранних работ, которые я привезла из дома и отдала месье Эгеру неделю назад. Теперь, когда его английский стал достаточно хорош и он мог разобрать смысл, я решила разделить с ним эти стихийные творения своей юности. Бросив взгляд на его лицо, я горько пожалела об этом.

— Они не понравились вам, верно? Вы сочли их идиотскими и глупыми.

— Совсем наоборот. Пока я не слишком силен в английском, так что понял далеко не все. Но они кажутся мне довольно милыми, полными юности и жизни. Особенно смелым и фантастичным, а также крайне забавным мне показалось «Заклятие»[50] — и в то же время мучительно непостижимым.

— Непостижимым? Забавным? — Мое сердце сжалось; эта история задумывалась как захватывающая и драматичная, а не юмористическая. — И… полными юности?

— Да. Но этого следовало ожидать. Вы ведь создали их в юности? У вас не было ни направления, ни руководства. Одно только желание творить и любовь к словам. Вы описывали то, что занимало ваше сердце и ум. — Последовала пауза, во время которой он достал сигару из коробки на столе. — Вы не против, если я закурю, мадемуазель?

Будучи вне себя от горя, я покачала головой.

Он достал и закурил сигару. Затянувшись и выпустив душистую струю дыма в комнату, он продолжил:

— Просветите меня: что сейчас занимает ваше сердце и ум, мадемуазель? Если не считать сочинений, которые вы мне пишете, какие темы вы хотели бы исследовать в поэзии и прозе? Какими историями вам не терпится поделиться?

— Никакими, месье.

— Не верю. Такая страсть к литературному творчеству не могла просто высохнуть и иссякнуть.

— Это было юношеское увлечение, месье; увлечение, оставшееся позади.

— Тогда почему вы показали мне эти рукописи?

— Не знаю.

Он нетерпеливо фыркнул.

— Вы лжете или мне, или себе, мадемуазель. Вам было интересно мое мнение, а когда оно вам не понравилось, вы покраснели и стыдливо отреклись от своей цели, словно мышка, шмыгнули в норку.

Он был прав, но я не могла этого признать.

— Моя цель — управлять школой. Это лучшее и единственное доступное мне занятие.

— Говорят, вы неплохая учительница, и все же, повторюсь, преподавание не исключает сочинительства. Главное — умело организовать время. — Он откинулся на спинку стула и взглянул на меня. — Вы знаете, кем я мечтал стать в юности, мадемуазель?

— Нет, месье.

— Барристером.

— Барристером? — удивилась я. — В самом деле?

— Я вырос в богатстве и процветании, с самыми радужными видами на будущее, мог поступить в любой университет, который мне понравится, и стать кем угодно. Но однажды мой отец — он был ювелиром и весьма заботливым и щедрым человеком — одолжил большую сумму денег попавшему в беду другу и потерял все.

— Все, месье?

— Все. Мое будущее решительно переменилось. Я оказался простым подростком без профессии, плохо подготовленным к жизни. Отец послал меня в Париж искать богатства. Я поступил в секретари к солиситору и таким образом причастился юридического мира, куда меня так влекло. Но теперь у меня не было ни времени, ни денег для реализации мечты детства. И потому я начал учить. Единственным удовольствием, которое я мог в то время себе позволить, были визиты в «Комеди Франсез» в качестве клакера. Любовь к залу суда и сцене мне пришлось перенести на классные комнаты и аудитории.

Наверное, уместно было выразить сочувствие, но я выпалила:

— Возможно, это эгоистично, месье, но я не могу горевать о вашей утрате, поскольку она стала моим приобретением.

Он засмеялся.

— И это ваш ответ на мою печальную повесть?

— Простите. Я скорблю вместе с вами. Вы сожалеете, месье, что отказались от мечты?

— Нет. Я очень счастлив тем, что имею. К чему оглядываться в прошлое и гадать, что могло бы случиться? Но что верно для меня, необязательно верно для вас, мадемуазель. Вы еще не начали свою карьеру. Вы действительно хотите посвятить себя преподаванию?

— Я… я не знаю, месье.

Он поднялся, обогнул стол и замер прямо передо мной, опершись на стол; его туфли почти касались моих, темные складки длинного сюртучка скользили по юбкам моего черного платья. Так он стоял, курил и размышлял, всего в нескольких дюймах от меня. Какое-то время в комнате раздавалось лишь размеренное тиканье часов на каминной доске, которое не поспевало за лихорадочным биением моего сердца. Наконец он произнес:

— Я прочел ваши ранние работы, и ваши нынешние работы мне хорошо известны. Могу я быть с вами честным, мадемуазель? Могу я разделить с вами свои истинные впечатления?

— Прошу вас, месье.

— Ваше творчество я нахожу замечательным. Думаю, вы обладаете признаками гения.

У меня перехватило дыхание.

— Гения, месье?

— Да. И я уверен, что дальнейшие упражнения могут развить этот гений в нечто драгоценное.

Мысленно я смаковала слово «гений». Всю жизнь я верила, что, как и остальные члены моей семьи, обладаю даром, но до сих пор он оставался непризнанным и незаметным. В моих жилах вновь с полной силой заструились честолюбивые мечты, и все же что-то мучило меня.

— Если я и вправду обладаю гением, месье, — если обладаю, — неужели все эти тренировки и упражнения действительно необходимы? Зачем нужны бесконечные сочинения, в которых я вынуждена имитировать форму других писателей? Почему я не могу просто писать то, что пожелаю?

— Форму необходимо изучать, без формы не стать поэтом, с формой ваши работы будут намного мощнее.

— Но разве поэзия не добросовестное выражение того, что происходит в душе?

— Возможно.

— И разве гений не является чем-то врожденным, божьим даром?

— Небесную природу этого дара невозможно отрицать.

— В таком случае гений по своей природе должен быть бесстрашным и безрассудным, — заявила я, — и действовать подобно инстинкту — без обучения и долгих раздумий.

— Гений без обучения — все равно что сила без рычага, мадемуазель. Это душа, которая не может выразить свою внутреннюю песнь при помощи грубого и хриплого голоса. Это музыкант без настроенного фортепиано, который не может предложить миру свои чудесные мелодии. Это ваши ранние работы, мадемуазель. — Месье наклонился и посмотрел мне в глаза. — Природа наделила вас голосом, мадемуазель, но вы только учитесь его использовать и превращать в искусство. Вы должны стать художником. Учитесь, упорствуйте, и вы будете поистине великой. Ваши труды останутся в веках.

Мое сердце колотилось, отчасти от его близости, но еще больше — от воздействия этих фраз; для меня словно открылся новый мир. Радостное тепло разливалось по телу и переполняло грудь, поднималось к лицу, подобно солнечным лучам.