Владимир Владимиров - Повесть о школяре Иве

Симон и Мадлена уговорили Ива отказаться от ночлега у аптекаря, а ночевать у них в лавке, где он с наступлением вечера, когда лавку запирают и закрывают ставни, может сколько хочет заниматься переписыванием.

— Хоть всю ночь пиши, — сказал Симон, — и светильник тебе дам, только масло теперь покупай сам.

Ив сказал было, что будет мешать, но Симон перебил его:

— Кому мешать? Моим безголовым рыцарям, что висят по стенам? Или мышам под полом? Не выдумывай глупостей.

Ив был доволен. Вот и исполнилось предсказанное отцом Гугоном: искусство письма «открывает дорогу в жизнь». Только не сворачивать с нее, и от хороших людей не отставать, и самому быть таким, как они. Подальше от харчевен, от богатых школяров и их дружков.

В тусклое от снежного вихря мартовское утро, когда зима упрямо старалась пересилить уже пришедшую весну, в дверь лавки кто‑то дробно застучал. Симон работал в мастерской.

— Пойди открой, — сказал он Иву, который собирался идти в школу и свертывал свитки, переписанные для магистра Петра.

Снег с такой стремительностью кружился и несся, что Ив не мог рассмотреть, кто стоял у двери на мосту, весь с ног до лица, спрятанного под капюшоном, облепленный мокрым снегом.

К Иву подошел Симон:

— О! Да это Фромон! Тебя и не узнать. Входи скорей, согрейся!

Увидав Ива, Фромон сощурил глаза:

— И как тебе не стыдно было удрать тогда от нас?

От Фромона сильно пахло вином. Пошатываясь, он долго топал ногами о порог. Наконец перешагнул:

— Плохо ты меня знаешь, мой дорогой Симон. Ну, каким же надо быть дураком, чтобы в такую бесовскую пургу, попав на Малый мост со стороны Орлеанской дороги, не зайти тотчас в «Железную лошадь» и не выпить кружку гренадского!

— Понимаю, ты уже грелся. Но, однако, от «Железной лошади» до нас расстояние порядочное, и, пройдя его в такую «бесовскую пургу», надо быть дураком, чтобы отказаться выпить оксеррского[99] в лавке Симона–оружейника!

— Сдаюсь.

— Что? Признаешь себя дураком?

— Нет, наоборот, я не отказываюсь выпить оксеррского.

— Вот это другое дело. Ив, ты знаешь, где ключи от кладовки, достань нам кувшинчик вина. Мадлена ушла на рынок — сегодня пятница, а твоего племянника я послал на бойню раздобыть бычачьих жил для луков.

Ив принес вино и ушел в школу. Там было очень холодно — комната не отапливалась. Ученики, жившие далеко, не пришли из‑за пурги. Магистр Петр, позанимавшись час, решил отпустить всех домой.

Ив вернулся и был удивлен: Эрно, открывший ему дверь, тотчас приложил палец ко рту и шепнул: «Тише!» И потом — тишина, совсем необычная. Ни звука в мастерской, ни шагов Мадлены, ни ее возни с посудой. Так тихо, что слышно потрескивание поленьев в очаге. Эрно отвел Ива подальше от двери в мастерскую и стал шептать на ухо:

— Дядя Фромон пришел. Симон ему вина дал, он уже выпивши был, ну и охмелел совсем. Его спать уложили… Но беда в том, что дядя наплел что‑то такое, отчего Симон рассердился. Тетушка Мадлена его спрашивала, а он только отмахнулся и ушел в мастерскую… Дядя всегда так: напьется и наболтает чего не надо. Вот, право, какой…

Симон сидел в мастерской на скамейке спиной к двери, опустив голову на руки. Когда проходили, не обернулся.

В этот день обедали позднее обыкновенного, и, к удивлению Мадлены, Симон приказал принести кувшин вина и пять кружек:

— Хочу, чтобы все пили.

Выспавшийся Фромон одобрительно отнесся к этому распоряжению, вероятно в расчете на третий кувшин. Задымились миски с луковым супом и жареная свинина с соусом из красного перца. От вина Фромон опять обрел обычную разговорчивость и начал рассказывать свои любимые веселые и злые истории про черных монахов, про графов и баронов. Симон перебил рассказчика:

— Знаешь что, Фромон? Полдня я думал о твоем утреннем рассказе и решил: ты расскажешь его второй раз, сейчас. Ив помнит замок Понфор, видел поединок рыцаря Ожье де ла Тура с Черным Рыцарем, многое испытал от обоих. Пусть же послушает продолжение всей этой истории. Помнишь, я сказал тебе: «Пускай Ив лучше не знает об этом». Вздор! Он должен знать…

Вот о чем рассказал Фромон в тот мглистый мартовский вечер:

— Наши черные монахи разносят по большим дорогам из таверны в таверну слухи и сплетни, собранные ими со всего королевского домена и соседних графств. А с их легкой руки паломники несут эти слухи во все стороны до морских берегов и за моря. С одним из таких монахов я и встретился с месяц назад в таверне на Орлеанской дороге. Сперва он молчал и все вертелся и приглядывался, кто сидит за столами. А когда мы с ним выпили по три кружки, он подсел ко мне поближе и развязал свой язык. Говорил негромко, продолжая оглядываться. Я понял, что он все кого‑то остерегается, а говорил он вот о чем. Рыцари, родственники нашего барона, убитого на поединке, затевают войну с его соперником сиром Рено дю Крюзье, и война должна вот–вот начаться Отрядов собрано уже тьма–тьмущая И клялся телом святого Бенедикта, что слышал от одного орлеанского купца о посылке людей к королю с просьбой охранить купеческие караваны по дорогам в Париж и дальше на север, во владениях воюющих сеньоров, от нападений и разграбления отрядами рыцарей.

Фромон отхлебнул из кружки вина и вытер губы рукавом.

— Слушаю и думаю: вранье плетешь, отец преподобный. Какая такая война, если в замке Понфор об этом не слыхать? Правда, заброшен и опустел наш замок, приближенные барона уехали, слуги и работники поразбрелись по деревням и в город, мой капеллан брат Кандид перебрался в монастырь к святым отцам бенедиктинцам. Лошадей и псарей с собаками перевел к себе рыцарь Жоффруа де Морни, а хорьков я сам выпустил из клетки Теперь разгуливают по всему замку, растолстели, как свиньи, нажрались крыс… А все‑таки, думаю, должны бы мы услышать, если война…

— Невесело тебе одному в замке, — сказал Симон.

— Я не один — привратник остался, два дозорщика да старик повар. Будем ждать, как решат наследники барона, кому замок достанется.

Фромон снова отхлебнул вина.

— Так вот, послушай‑ка, Ив, что дальше вышло, совсем недавно. На дороге из Корбейля в Париж я встретил твоего дружка — жонглера Госелена. Он теперь у нашей «дамы сердца» госпожи Агнессы д’Орбильи. Растолстел, на хороших хлебах разъелся, румяный, должно быть, угождает хозяйке. А ведь он, скажу тебе, дрянь препорядочная. Ну так вот, узнал меня и давай лебезить: и самый‑то я хороший из всех в замке Понфор, и ах как жаль ему убитого барона, и как он сочувствует бедной дочке маршала, а тебя ужасно жалеет, и куда ты только девался, придумать не может, если бы нашел, тотчас бы устроил тебя в замок д’Орбильи.

Слушал я его, слушал да и говорю: «Вот что, дружок, строил бы ты свои сирвенты да фаблио[100] сам, а Ива оставь в покое. Ведь ты втравил его однажды в историю, чуть было не погубил совсем — добрые люди нашлись. А я знаю всё, как ты наплел тогда рыцарю Рамберу про Ива…» Тут он сразу съежился и давай меня вином угощать. А я думаю: давай‑ка его спрошу, правда ли, что те рыцари войну затевают. А он, не знаю, от моих ли слов или от вина, возьми да всю ихнюю тайну и открой. А тайна, мой дорогой Ив, страшная. В замок д'Орбильи частенько жалует рыцарь Жоффруа де Морни, родственник покойного барона, и ведет тайные беседы с хозяйкой замка. Госелен и подслушал две–три такие беседы Оказалось, мой монах в таверне говорил сущую правду: собраны отряды конных рыцарей и лучников огромное число, и всё это должно вот–вот нагрянуть на домен сира дю Крюзье, осадить его замок и истоптать его поля, сжечь деревни…

Ив не мог удержаться от возгласа:

— Деревни сжечь?

— Да, поля истоптать, а деревни сжечь. Они всегда так: Какое им дело до беззащитных вилланов! Рыцарь Жоффруа, он у них начальник над войсками, похвалялся, что заготовил потайные склады запасного оружия под самым носом у дю Крюзье в каком‑то мерлеттском лесу…

— Мерлеттском?

Ив оперся руками о скамью и потянулся к Фромону. Симон заметил это движение и толкнул Мадлену локтем, кивнув на Ива.

— Да, есть в тех местах где‑то, Госелен говорил, да я толком не разобрал, какие‑то угольные ямы внизу за какими‑то орешниками… Вот, мой дорогой Ив, и вся история.

— Нет, не вся еще! — Симон ударил ладонью по столу. — Для меня все ясней и ясней становятся хитрости и подлости наших сеньоров рыцарей. Ты знаешь, Ив, про оружие, которое я делал и продавал и как продавал. Так вот, весь заказ на него и все расчеты велись со мною через монаха. Почему через монаха, спросишь? Чтобы еще больше скрыть правду. Монах уверял меня, что оружие готовится благочестивыми рыцарями для крестового похода в Пале–стину, значит, моя работа угодна спасителю, за чей гроб они… проливают свою кровь в борьбе с сарацинами. Он говорил, что оружие на лодках отправляют вверх по Сене, за город Труа в Шампани. А теперь я думаю, что монах врал — все а оружие это пойдет на их проклятую войну…