Избранные произведения - Лайош Мештерхази

только смеяться над его дрянным полицейским пистолетом. Пистолет Фроммера, ну куда ему! Шпик был маленький, неуклюжий человечек, да к тому же с брюшком. Я же всего шесть лет назад играл левым крайним в кишпештской футбольной команде по классу «Б». Вскоре сыщик отказался от погони; прохожие и так не спешили ему на помощь, а когда он начал стрелять, улица опустела — все жались к стенам домов и только поглядывали, что из всего этого выйдет…

Уже темнело, когда мы встретились с Белой у холодильника. С тех пор в окрестностях Ракошпалота мы проводили каждую ночь.

Прибавлю еще, что все это время шли дожди, наши ботинки были всегда мокрыми, одежда была грязная и мятая, лица заросли щетиной.

Много одиноких людей бродило тогда на окраинах города, прячась в вечерних сумерках. У холодильника тоже собирались всегда по восемь, десять, а то и по двадцать человек. Мы передавали друг другу разные вести, все они были неутешительными: рабочих брали сотнями, хватали прямо на заводах, уводили из квартир. Одних забивали до смерти, других расстреливали прямо на улицах.

Холодильник казался безопасным местом. После заката солнца здесь было как в пустыне. Как только мы приходили, падали на землю и засыпали словно убитые. Вы говорите, мы не были бдительны? Нам следовало выставить караул? Но ведь тогда у нас еще не было опыта, мы еще не знали, как жить в подполье. После двухнедельных скитаний, предоставленные сами себе — если мы и собирались по десять — двадцать человек, то все равно не знали, что делать, — люди измучились, одеревенели, все становилось безразличным… Да и усталость одолевала.

Может быть, кто-то нас выследил, а может, к нам проник провокатор.

В ночь на пятнадцатое августа схватили меня с Белой и еще нескольких товарищей.

Мы проснулись от света карманного фонарика. Нам угрожали пистолеты целого отряда полицейских. О сопротивлении нечего было и думать.

«Паршивые собаки, коммунисты!» И, надев нам стальные наручники, тут же они принялись бить нас ногами.

Глава вторая

Печальная встреча. Каким образом человек при режиме Хорти оказался обвиненным в массовых убийствах. Побег — или виселица!

Тесный, узкий и темный подвал главного управления полиции на улице Зрини был переполнен, как вагон трамвая. Сюда втиснули, пожалуй, больше ста человек. Я потерял счет времени. Было темно, душно. От тяжелого спертого воздуха, от истощения я несколько раз стоя то ли засыпал, то ли впадал в забытье. А когда приходил в себя, то не помнил, час или только несколько минут был я в обмороке. Иногда открывалась дверь — вталкивали нового заключенного или кого-то вызывали, — и тогда в зависимости от времени суток полумрак прорезал луч дневного света или лампы. В подвале начиналось лихорадочное движение; люди, пользуясь моментом, жадно тянулись к струе свежего воздуха. Потом снова и снова дневной и вечерний свет сменяли друг друга. Не знаю, сколько дней держали они нас, не давая ни глотка воды, ни крошки хлеба, может быть, целую неделю. Моя память не сохранила никаких воспоминаний о событиях этих дней. Да событий никаких и не было, часы тянулись бесконечно долго; так, пожалуй, можно представить себе лишь состояние вечной обреченности.

Событий не было… Секунды отсчитывались только нашими тяжело бившимися сердцами. Иногда открывалась дверь, кого-то приводили, кого-то уводили, и больше ничего… Мы уж и не переговаривались. Где там! Ведь больше ста вырванных из жизни людей было брошено, вернее, спрессовано на этом тесном острове ужаса. Казалось, мы были похоронены заживо.

Однажды — судя по освещению, это было утро, даже раннее утро — дверь широко распахнулась… и мы увидели силуэт еле державшегося на ногах человека. С обеих сторон его поддерживали двое надзирателей.

— Вот они, твои товарищи, обнимайся! — крикнул один из них и так толкнул человека, что, потеряв сознание, тот рухнул прямо на нас.

Дверь захлопнулась. Шепотом люди передавали друг другу: «Корвин».

Сразу все задвигались. После кошмарных дней, проведенных в застенке, когда казалось, что уже ничего не существует, какое-то странное облегчение принесла мысль, что он, наш Корвин, с нами. Хотя сознание, что он не на свободе, причиняло страдание и боль.

Кто-то из товарищей по камере, назвав себя врачом, растолкал всех локтями и пробрался вперед.

Затаив дыхание мы ждали. В темноте был слышен тихий шорох, потом кто-то произнес: «Жив». На мгновение вспыхнула спичка. Не знаю, что увидели стоявшие вокруг Корвина, но все как-то сразу отпрянули. Через несколько секунд врач произнес: «Какой ужас».

— Его нужно уложить, — продолжал он. — У него контузия, возможно есть и внутренние повреждения. Уложить на спину и обязательно около стены…

Мы прижались друг к другу как можно теснее и положили Корвина к стене около двери, где через щель проходило немного воздуха. Шесть человек постоянно сменялись, упирались руками в стену над Корвиным — оберегали его от возможных толчков.

Дошла очередь и до меня. К этому времени Корвин уже пришел в сознание и во что бы то ни стало хотел встать.

— Я не могу так!.. Поймите, ведь я занимаю место по крайней мере пятерых… Нет, товарищи, помогите мне подняться.

В это время открылась дверь, блеснул луч света, и он узнал меня.

— О, и ты здесь?

Я спросил, что у него болит, сказал, что здесь есть врач, если нужно, он может помочь. Корвин попробовал улыбнуться разбитыми губами. Передние зубы у него были выбиты.

— Нет, ничего не болит… Болит не это… вы не думайте… Они изощряются в пытках над человеком… — продолжал он минуту спустя. — Я смотрел на их лица… Жалкие, беспомощные. Да, беспомощные… Поверьте мне, что физическое страдание ничто. А вот предательство, унижения, душевные терзания — это больно, страшно больно. И разве могут они унизить нас? Эти?!

Кто-то попробовал пожаловаться: как, мол, мало это помещение для такого множества людей.

— Это хорошо, — сказал Корвин, — что тюрьма мала. Революцию в тюрьмы не запрячешь. Даже если всю страну они превратят в тюрьмы, всех нас им не пересажать. Сколько нас здесь! А ведь там, на свободе, нас во много раз больше и место одного займут двое.

Снова открылась дверь, и я увидел: на обеих ушных раковинах Корвина зияют дыры с кроваво-черными краями. Это во время допроса прижигали ему уши сигарами.

Не хочется подробно рассказывать обо всех ужасах, что творились в полицейских застенках. Да и не любит о них вспоминать тот, кто испытал все это.

Вот разве сказать еще несколько слов о румынах. Я упоминал