Артамонов Иванович - КУДЕЯР

В Петровки девушка возвращалась под вечер из скита домой и на околице Веденеева повстречала всадников во главе с боярином Андреем Михайловичем Шуйским. Рядом с ним ехали тиун Мисюрь Архипов и праветчик Юшка Титов. Заметив Ольку, задумчиво шагавшую по обочине дороги с неизменной своей корзинкой, боярин оценивающе оглядел её с ног до головы, почмокал губами.

— Хороша девка! Чья будет?

— Филата Финогенова дочка. Девица и впрямь хороша, а вот Филат мужик въедливый, всё правду ищет, за что не раз учен был мною. Теперь кровью харкает и не суёт свой нос куда не просят.

— Таких учить да учить надобно. А девицу-то как кличут?

— Олькой.

— Чтоб сегодня же ночью была у меня.

Вечер настал тихий, ясный. В такую теплынь хорошо посидеть на крылечке, отдохнуть после дневных трудов, послушать отдалённый перезвон монастырских колоколов. В эту пору в дом Финогеновых вошли двое — Мисюрь Архипов и Юшка Титов.

— Пойдёшь с нами, девка, — обратился к Ольке тиун.

— Куда это вы уводите её на ночь глядя? — с тревогой спросила Пелагея.

— К боярину, баба, яичницу ему некому жарить, вот он и потребовал позвать твою дочь.

Юшка пошло захихикал в рыжую бороду.

— Никуда я её не отпущу — решительно поднялся с лавки тощий измождённый мужик.

— А мы тебя, Филат, и спрашивать не будем, видать, мало учен, так мы ещё можем добавить за то, что противишься боярской воле. Так что сиди уж! — Юшка толкнул Филата в грудь, тот отлетел в угол, повалился на лавку. — Пошли, девка.

Мисюрь схватил Ольку за руку, поволок за порог. Она не сопротивлялась, боялась, как бы родителям хуже не было, да и опасности особой не чуяла: трудное ли дело пожарить для боярина яичницу?

Ольку провели через горницу, где веселились ближние к боярину люди. Здесь было шумно, остро пахло вином. Когда дверь распахнулась, все оценивающе уставились на девушку. Юшка с Олькой остановились перед входом в опочивальню, а Мисюрь пошёл доложить боярину об исполнении поручения. Андрей Шуйский лежал на широкой постели совсем голый.

— Привели?

— Воля господина для нас превыше всего!

— Пусть войдёт.

Ольку втолкнули в опочивальню, плотно прикрыли дверь.

— Что ж ты встала, словно вкопанная? Боярину нужно кланяться, али забыла о том?

Олька склонила голову, чтобы не видеть неприличной наготы.

— Подойди ко мне ближе, хочу посмотреть, хороша ли ты собой… Вижу, достойна лежать на одном ложе с боярином, разболокайся!

Олька не двинулась с места. Только теперь она поняла, для чего её привели сюда.

— Так ты, оказывается, строптивая, не желаешь выполнять волю боярина, — лицо Шуйского налилось кровью.

Андрей Михайлович поднялся и, ухватив Ольку за руку, швырнул на постель. Резким движением разорвал сверху донизу платье и попытался обнять. Девушка изо всех сил вцепилась в его бороду.

— А… а… — завопил боярин, — я тебе покажу, стерва, как противиться моей воле!

Схватив тяжёлую подушку, он придавил Олькину голову. Через минуту руки её ослабли, и она не могла больше противиться.

Подобревший боярин продолжал тискать её, приговаривая:

— Перечить господину не смей, всё в его воле. А ты, девка, ничего, дюже хороша, пожалуй, я возьму тебя с собой в Москву. И грудки твои как спелые яблочки.

Олька с трудом приходила в себя. Почувствовав прикосновение к груди, она отпрянула, стыдливо прикрылась руками.

— Чего уж теперь смущаться-то, девичества-то всё равно не воротишь. Ложись рядом, пташечка, уж больно ты хороша!

Олька отпихнула боярина, метнулась было к окну, но тот успел схватить её за ногу. Лицо его вновь налилось кровью.

— Так-то ты, стерва, ценишь оказанную тебе честь? С боярином не желаешь лежать? Так ступай и спи с его слугами!

Намотав Олькину косу на руку, он поволок её к двери.

— Эй, слуги! Вот вам утеха на всю ночку! Радостные крики приветствовали его слова, десятка два грязных рук потянулось к Ольке.

Олька очнулась, когда свет утренней зари заглянул в окно горницы. Все тело от поясницы до грудей ныло от боли. Телесная боль усугублялась душевными страданиями: девушке казалось, что она по шею провалилась в помойную яму и теперь уже никогда не отмоется от вонючей грязи.

Кругом в разных позах спали пьяные послужильцы Андрея Шуйского. Мисюрь Архипов лежал в луже собственной мочи, а Юшка Титов широко раскрыл рот, из которого далеко несло гнилью. При виде всего этого Ольку едва не стошнило.

Она подошла к оконцу, прижалась горячим лбом к прохладной слюде. Над лесом, где они с Кудеяром гуляли в Егорьев день, распласталось красное полотнище зари. Хорошо сейчас в лесу: свежо, росно, пряно пахнет прелью. За лесом бежит речка, украшенная цветками одолень-травы. Одолень-трава! Помоги одолеть беду тяжкую! Ах, как было бы славно перейти по узкому мостику на тот берег к милому-милому Кудеяру, навсегда стать его!

«Нет, не поможет мне одолень-трава: Кудеяр чистый, нежный, ласковый, а я — грязная-прегрязная, потому никогда не бывать нам вместе, не прыгать через купальский костёр, не водить хороводы. Нет меня больше на белом свете. Кому-то, может, и страшно расстаться с жизнью, мне же — совсем не боязно».

Брезгливо перешагнув через спавших, Олька прошла в сени, долго рылась в сундуке, отыскивая верёвку. Подставив скамью, крепко закрепила верёвку на балке, сделала петлю. Теперь нужно лишь отпихнуть ногой скамью — и ничего не будет: ни этой грязи, ни позора.

ГЛАВА 16

— Что-то ты, Софьюшка, солнышко наше ясное, в последние дни посмурнела, печалишься всё о чём-то, уж не захворала ли?

— Как завидую я тебе, Евфимия! Ты вот каждодневно можешь со своими любимыми дочками беседовать, а я сколько лет всё одна, жила лишь надеждой — встретиться с сыном своим кровным. Раньше думала — объявится он, тотчас же потребую я, чтобы отпрыск вредного корня Глинских убрался с великого княжения. Потом по-иному стала мыслить: объявится сын мой, и пусть возле меня живёт, здесь, в Суздале, чтобы видеться с ним я могла каждодневно. К чему ему власть? От неё лишь погибель. А после Ивана Купали нашла на меня тоска великая, чудится всё, будто сын мой то ли умер, то ли в неволе мается, то ли болеет. И от той великой тоски ни есть, ни пить мне не хочется, а тянет прилечь, забыться, ни о чём не думать. Всё дрожит во мне от страха великого, сильно сомневаться стала я, что увижу наконец своё детище. А ведь лет мне немало, пора и о покое подумать.

— О жизни иной, вечной, думать надо постоянно, а торопить прихода её не следует. И ещё скажу: надежда умирает последней, потому, пока жива ты, верь, что наступит миг встречи с сыном.

— Спасибо на добром слове, Евфимия, коли б не ты, не дочки твои разлюбезные давно скончалась бы я.

— Софьюшка, ты, наверно, слышала о кончине боярина Ивана Фёдоровича Бельского в темнице на Белоозере. Вчера в Спасо-Евфимиевской обители были послушники из Кирилло-Белозерского монастыря, они приехали в Санниково, чтобы купить для своей токаренной мастерской чурки вязовые, — из них умельцы ложки прославленные кирилловские точат; так те послушники сказывали, что Бельский принял смерть от злодеев, посланных боярином Андреем Михайловичем Шуйским, — они явились в темницу и задушили Ивана Фёдоровича.

— Господи, неужто это правда?

— Послушники крест на том целовали.

— Когда жила я в палатах великокняжеских, то насмотрелась, как бояре друг с другом враждуют, но никогда такого зверства не было, какое злодей Шуйский сотворил.

— Многие в Москве потрясены этой вестью; сказывают, будто Иван Васильевич Шуйский, как узнал от Андрея, что тот с Бельским сотворил, тотчас же и умер в день мученика Исидора.

— Пошто же Господь Андрея-то не покарал?

— Господь Бог памятлив, он непременно покарает злодея, попомни мои слова, Софья!

Соломония горестно покачала головой.

— Много людей, которых я знавала, поумирало, видать, и мне скоро конец придёт.

— Да не печалься ты, Софьюшка! А люди и впрямь мрут как мухи. Вчера сказывали прибывшие из Москвы люди, будто преставился Иван Юрьевич Шигона, ты его, поди, помнишь.

— Как мне не помнить Шигону, коли он усердно помогал митрополиту Даниилу постригать меня, а когда я куколь ненавистный стала топтать, огрел меня плёткой!

— Ты уж прости его великодушно — не принято среди православных про покойников дурно говорить. К тому же не по своей воле участвовал он в пострижении, а по поручению Василия Ивановича.

— Шигону ты оправдываешь, а Василия Ивановича хулишь, хотя он тоже покойник.

— Давно простила я Василия Ивановича, а всё равно нет-нет да и сорвётся с языка укор ему, уж больно плохо он обошёлся с нами, с Шемячичами. Нынче же покаюсь перед священником, поставлю свечку за упокой души великого князя.