Распознавания - Уильям Томас Гэддис
— С наступающим новым годом, если простите за выражение.
— До свидания Эстер, передай своему мужу…
— Спокойной ночи, я…
— С наступающим новым годом, если точно не можете прийти?..
— Нет, голос Эстер витал на дыме вместе с остальными голосами, — мы решили сходить в одно испанское местечко, которое знает Уайатт, только мы вдвоем, спокойной ночи и спасибо, с наступающим.
— Спокойной ночи…
— И с наступающим, я…
Затем дым в комнате перестал колыхаться, дверь захлопнулась от сквозняка, и внутри повисла тишина; пока Эстер не вернулась, колыхая тяжелый воздух со словами: — Ну, с этим разобрались. Она, колеблясь, остановилась.
— Если хочешь сходить к ним на вечеринку, Эстер…
— Вечеринку?.. Это всегда такое страшное время, что в этом году мы решили просто спрятаться дома, вот что она сказала. Если это, по-твоему, вечеринка.
— Я не против остаться, если ты хочешь…
— Пойти одна?
— Ну, я… мне еще нужно закончить кое-какую работу.
— Работу, повторила она глухо.
— Звонила женщина насчет той картины, все уже готово, нужен только слой лака.
— Ты ее лакировал, когда мы пришли.
— Да, я немного… на самом деле она закончена, признался он.
Эстер медленно присела на край стола. Свет ее глаз колебался, от мерцающего к тусклому, когда она смотрела то на него, то прочь. Наконец сказала: — Ты как будто пытался… сбежать. Он взмахнул было рукой, но не издал ни звука и не поднял взгляд в своем кресле. — Я не думала, что тебе не понравится, они не… они хорошая пара, и тот парнишка с ними…
— Кто ой?
— Никогда его не встречала, какой-то там Отто. Он просто заявился, сказал, что был на вечеринке на севере города, в гостях у какого-то драматурга, ушел, когда стало слишком шумно и какая-то женщина то и дело звала его Пальяччи… он тебе понравился, верно же.
— Да, он… довольно молодой, не так ли.
— Ты мог бы предлагать бренди и кому-нибудь еще, кроме него. И себя, добавила она. Под ее праздную руку подвернулась новенькая пишмашинка на столе, рождественский подарок (ему она подарила электрическую бритву), и палец задумчиво ткнул в клавишу, которой она никогда не воспользуется: она посмотрела на бумагу, где отпечаталось а. — Бедняга Дон, ты мог бы говорить и полюбезней…
— Полюбезней? Я с ним разговаривал, пытался разговаривать.
— Я тебя слышала, слушала, как ты говоришь…
— А его слышала?.. Чтобы какое-либо общество развило сколько-нибудь продолжительный религиозный ритуал, в связке с ним необходим продолжительный отдых… ты все это слышала?.. Вы можете заметить, что это рационалисты захватили платоновское государство qua[73] государство, где, разумеется, не было места художнику, он, как фигура творческая, всегда есть подрывной элемент, угрожающий статусу кво… Боже правый, Эстер. Ты слышала, как мы обсуждали quidditas[74]? И шопенгауэровские «Трансцендентальные размышления о видимом замысле в судьбе человека{97}? и прямиком к греческим скептикам…
— Я слышала и тебя. Ее голос повысился, она подняла маленький журнал с твердой обложкой, — И не верила своим ушам, я уж подумала, ты пьян или… не знаю, что, никогда тебя таким не слышала, таким… грубым. Ты сейчас ухмыляешься, будто все еще думаешь, что это смешно — притворяться, будто ты не знаешь, что он редактор вот этого, писал здесь статью о Хуане Грисе…
— Эстер, прошу…
— И проводил целый их симпозиум о религии. Уайатт, это просто на тебя не похоже.
— Что не похоже? Такие люди…
— Твои речи о мумиях — ты отлично знаешь, о чем я: когда ты сказал, что идеи на этих страницах не просто мертвы, а заботливо забальзамированы с почтением к святости трупа, я все слышала. В одном выпуске, сказал ты, кто-то дерзнул сделать первый надрез, потом сбежал от побиения камнями за преступление против мертвых, а затем всё захватили бальзамировщики. Штат бальзамировщиков, в эту клику непросто пробиться, ты думаешь, он не понял, что ты имеешь в виду его? Прямо как хорошие жрецы, диктующие каноны счастливого уклада, который сами презирают. Ты же имел в виду его статью о Хуане Грисе, правильно, когда сказал, что труп иссушен, жизненно важные органы уложены в алебастровые вазы, мозг вытянут через ноздри железным крюком, я все слышала… опустошенные полости начинены специями, все тело отмочено в рассоле, покрыто гипсом, завернуто и отправлено в ящик в форме человека. Эстер потрясла плотной свернутой бумагой, потом бросила на стол в поисках сигареты. — Зачем ты его задирал…
— Не знаю, Эстер, было что-то в этой его прозрачности, этом круглом подбородке, и редких волосах, и очках в пластмассовой оправе, этом коричневом пиджаке…
— Что поделать, если он так выглядит.
— Что у него, зеркала нет? И этот желтый галстук с пальмами. Просто есть что-то в изнеженных бестолковых белоручках, разглагольствующих о…
— Он не изнеженный, Дон тяжело страдает.
— О чем, видимо, и поведал тебе в самых душераздирающих подробностях.
— Он со мной разговаривает. Он со мной разговаривает больше, чем… Она замолчала, чтобы шмыгнуть, и закурила.
— Больше, чем что?
— Неважно. Ты знаешь, на что это было похоже?
— На что.
— На то, что ты с чего-то решил произвести впечатление на того парнишку, Отто.
— Впечатление?
— Ты был таким… ну правда, ты был таким из себя умным и… кокетливым.
— Эстер, Боже правый! Эстер. Он встал с кресла.
— Думаешь, он тоже гомосексуал? спросила она спокойно.
— Отто? Как, ради Бога… и что это еще значит, тоже?
— Ничего, сказала она, опустив глаза.
— Тоже? Послушай… Боже правый. Он уронил руки.
— Ну а зачем так любезничать с заносчивым претенциозным мальчишкой, выставлять дураком такого хорошего человека, как Дон, когда он хочет поговорить с тобой о том, что тебя интересует, а его жена…
— Тогда — к черту, вот пожалуйста, его жена. Эта женщина! ты ее знаешь? Ты ее слышала?.. Как пишет Дон в статье о религиозном симпозиуме, у него тоже есть религия, хотя, может, сперва так не подумаешь, потому что он слишком много философствует…
— Ладно, забудем.
— Забудем? забудем о ней? как она выглядывала из-под своих зернистых век… Эстер нам рассказывает, ты такой оригинал, обязательно расскажи о своей работе, ты наверняка знаешь все приемчики… Приемчики!
— Ну, она старается, Уайатт, не будь таким злым, и она сама рисует.
— Да пусть хоть себя нарисует, повесит на стенку и насвистывает, меня это не волнует, но не здесь… Эстер нам рассказывает… Эстер говорит… Боже правый! что ты им наплела?
— А что случилось? Я никогда тебя таким
