Рим, проклятый город. Юлий Цезарь приходит к власти - Сантьяго Постегильо

Цезарь заговорил с холодным равнодушием судьи, выносящего приговор:

– Римские таланты влекут за собой римское правосудие.

Наступила тишина.

Цезарь направился к своим солдатам.

– Распните их… всех.

– Нет, не-е-ет! – завопил Деметрий, когда двое солдат подняли его и потащили к кресту, лежавшему на обочине пергамской дороги. – Я хорошо обращался с тобой на острове! Ты не можешь этого отрицать, римлянин! Почтение, с которым к тебе относились целых тридцать восемь дней, должно чего-нибудь стоить!

Услышав эти слова, Цезарь, который уже пошел прочь вместе с Лабиеном, остановился и вернулся к кресту Деметрия. Он присел на корточки рядом с предводителем пиратов, чьи руки уже были привязаны к перекладине crux commissa[39], а ноги – к столбу, который предстояло вбить в землю.

– Это правда, – признал он. – Ты хорошо обращался со мной на острове. И ты, и твои люди. Поэтому я проявлю милосердие, но лишь в той мере, в какой это позволяют обстоятельства. Скажу тебе вот что, Деметрий: эти города ненавидят тебя и тебе подобных. Ты годами грабил их жителей, отбирал у них золото, серебро и товары, мешал торговле, совершал набеги на порты, похищал мужчин, насиловал женщин, продавал в рабство тех и других. Поэтому здесь желают твоей смерти. Если бы я сохранил тебе жизнь, то испортил бы отношения с жителями Эфеса и с торговцами из Милета, Фессалоники, Митилены, даже Пергама, которые поучаствовали в поимке тебя и твоих соплеменников. Да, ты вел нечистую игру. Но за то, что ты хорошо со мной обращался, я избавлю тебя от долгих и тяжких страданий смерти на кресте. Тебе не придется умирать от голода и жажды – прежде всего от жажды – под палящим восточным солнцем.

Он снова поднялся и приказал:

– Перережьте ему и всем его людям горло, прежде чем воткнуть кресты в землю.

– Не-е-е-ет, не-е-е-ет! – снова завыл Деметрий. – Римлянин, давай поговорим! Ради всех богов! Мы можем договори… А-а-а!

Его последняя мольба оборвалась на полуслове: нож перерезал ему горло. Когда солдаты с помощью веревок подняли крест, чтобы установить его на обочине, кровь хлынула из горла Деметрия, окропила его от шеи до пят, потекла по туловищу, по ногам, затем по столбу и оросила азиатскую землю.

Покои Цезаря в Пергаме

В тот же вечер

Лабиен наблюдал, как его друг собирает папирусы и одежду, и был с ним, когда представители местной знати являлись поблагодарить Цезаря за то, что он очистил их берега от пиратов хотя бы на время: оставшиеся на свободе напуганы и несколько месяцев не будут беспокоить торговые суда. Лабиен видел, как Цезарь распустил свои отряды, оставив при себе лишь дюжину солдат, а также рабов. Им всем предстоял отъезд, но Цезарь до сих пор не поделился с другом своими планами.

– Куда мы? – спросил Лабиен за ужином. – Ты не идешь на север, к Марку Юнию, потому что не желаешь сражаться с легионерами Сертория. И вряд ли ты захочешь встретиться с наместником после казни пиратов, которых он хотел продать в рабство. Но и в Рим мы вернуться не можем.

– В Рим мы не сможем вернуться еще долго, – отозвался Цезарь. – Мы отправимся туда, куда собирались с самого начала.

Лабиен задумался. Они покинули Рим, преследуя определенную цель, но после истории с пиратами казалось, что цель эта осталась в далеком прошлом и Цезарь о ней забыл.

– Мы собирались на Родос, помнишь? – добавил тот, будто угадывал мысли друга. – Брать уроки риторики у Аполлония. Это единственное, что позволяет мне Рим: учиться ораторскому искусству. За этим мы туда и направлялись.

– Как скажешь, хотя не уверен, что риторика принесет тебе пользу в противостоянии с оптиматами. Ты сам склоняешься к мнению, что война Сертория с сенаторами действеннее всяких слов. Раз так, я не совсем понимаю, почему ты не хочешь отправиться в Испанию и присоединиться к испанским популярам.

– По разным причинам, мой друг. – И Цезарь пустился в объяснения, а Лабиен внимательно слушал. – Во-первых, я считаю, что Серторий недостаточно силен и не сможет одолеть консульские отряды, которые Рим будет посылать один за другим, пусть даже он умело затягивает войну, получил золото от Митридата и сделал так, что римлянам придется сражаться против понтийского царя. Справиться с сенаторами не смог даже мой дядя Марий, Серторию это тоже не по плечу. А во-вторых, хотя в римских судах, как ты говоришь, ораторское искусство не принесло мне особой пользы, оно может помочь мне в других местах.

– Где, например? – спросил Лабиен.

– Например, в Сенате.

– Но для этого тебя должны избрать магистратом, на должность, которая дает возможность стать сенатором, – заметил Лабиен, намекая на то, что для изгнанника это почти недостижимо. – Чтобы участвовать в любых выборах, ты должен вернуться в Рим, а пока у власти оптиматы, это вряд ли случится.

– Верно, путь в Рим закрыт. Чтобы мы с тобой вернулись домой, должно произойти что-то невероятное, то, чего никто не может себе представить.

– Что ты имеешь в виду, Гай?

Цезарь покачал головой:

– Не знаю…

– В последний раз, когда италийские союзники взбунтовались против Рима, оптиматы обратились за помощью к твоему дяде Марию, – заметил Лабиен, вспоминая о событиях гражданской войны. – Но сейчас у союзников нет ни сил, ни решимости для нового восстания. Митридат и Серторий слишком далеко и не могут припугнуть оптиматов. Даже не представляю, кто может восстать против Рима, сделав положение настолько безнадежным, что пришлось бы снова думать об объединении оптиматов и популяров.

– И я не представляю, – признался Цезарь. – Чтобы мы с тобой смогли вернуться в Рим, должно произойти нечто немыслимое. Но пока буду изучать риторику. Это единственное, что в моих силах. Главное – занять себя чем-нибудь. – Он опустил взгляд и в отчаянии пробормотал сквозь зубы: – Да, чтобы я вернулся, должно произойти… чудо.

Liber secundus[40]

Восстание Спартака

XXVIII

Бегство

Капуя, столовая гладиаторской школы

73 г. до н. э

Шестой час

Крикс и Эномай, двое галльских рабов, тихо переговаривались в углу столовой, где обедали бойцы, все до единого – мужчины. В других боевых школах готовили и гладиаторов-женщин, но Лентул Батиат, владелец капуанской школы, не верил, что женщины могут принести высокую прибыль, и держал у себя только мужчин. Рабынь он использовал на кухнях, в поле или для интимных утех, если к этому располагала их внешность.

– Надо захватить повозки с оружием, которое мы используем во время представлений, забавляя