Геннадий Ананьев - Риск. Молодинская битва

Никифор согласился без упрямства. От разумного чего ж отмахиваться, цепляясь за свое.

С трудом, но нашли подходящее место. Совсем недалеко от опушки, за которой начиналась степь с редкими перелесками. Одно смущало: если кому из крымцев удастся прорваться сквозь засаду, уйдет, считай, от расправы.

— Ничего не попишешь. Бог даст, побьем и пленим всех разбойников, — заключил Никифор и принялся вместе с Владимиром устраивать засаду, чтобы окружать сакму со всех сторон. Предложил княжичу! — Как считаешь, князь, не стать ли мне на выходе, а тебе горловину «мешка» завязать, чтоб назад не попятились басурманы да не растеклись бы по лесу?

— Согласен. Самые жаркие места возьмем под свое око.

Дружины белёвская и малая воротынская, теперь уже сойдясь вместе, спешили по ископоти сакмы, понимали, однако, что нагнать татар не удастся: кони шли на пределе сил, приходилось делать частые привалы, чтобы совсем они не обезножили, чтобы оставалась хоть какая-то надежда.

Передовые выехали на лесную поляну, где был тайник с салом, и поняли — сакма ушла. В самом центре поляны дерн сброшен и, уже без меры предосторожности, разбросана и трава, а не очень глубокая, но широкая яма поблескивала кусочками упавшего из курдюков сала.

— Что? Можно ворочаться? — сказал воевода белёвской дружины и предложил: — Передохнем малое время и — по домам. Так, видно, Бог судил.

— Я пойду дальше. До самой степи. Тут уж всего ничего до нее осталось, — возразил князь Воротынский. — Пойду и в степь верст с полсотни. Вдруг на привал остановятся басурманы.

— Иль осилишь малой дружиной? Придется и мне с тобой.

— Пошли, коль так.

Тронулись, послав вперед дозорных на самых выносливых конях, и едва успели дружины втянуться в лесную дорогу, дозорные назад скачут. Восторженные.

— Все! Нет сакмы! Князь Владимир перехватил ее и побил!

Вернув свою и белёвскую дружины на поляну, князь Воротынский с Михаилом порысил к большой своей дружине и то, что увидел, наполнило его сердце гордоствю за сына, за боевую дружину свою: осталось от сакмы всего дюжины полторы пленных, пахарей освобождено более сотни, заводных коней, навьюченных добром белёвских и воротынских хлебопашцев, — внушительный косяк, а для оружия и доспехов, снятых с убитых ворогов, хоть обоз целый посылай.

Возвратив белёвцам их пахарей и часть отбитого добра, тронулись неспешно отягощенные дружины князя Воротынского домой. Ни сам князь, ни сыновья его не предчувствовали беды, их ожидавшей. Князь блаженствовал душой и мыслями, а княжичи тем временем вели разговор о том, как удалось разведать тайники с салом и сделать засаду так ловко. Старший брат старался объяснить младшему, почему он действовал именно так, особенно растолковывал то, отчего не сделана была засада вокруг поляны с тайником. О совете же казака-порубежника он отчего-то запамятовал поведать.

Каково же было удивление князя, сыновей его и всей дружины, что не встречал их, победителей, город колокольным звоном.

— Иль гонец не доскакал? Не могло такого быть. Гонец доскакал, как и надлежало ему, известил, что князь с дружиной возвращается со щитом, но это не принесло радости ни княжескому двору, ни городу. Город уже знал, что во дворце князя полусотня выборных дворян Государева Двора ожидает князя и сыновей его, чтобы оковать, и как только они въехали в ворота, дворяне отсекли их от дружины копьями наперевес, а стрелецкий голова, положив руку на плечо князя, произнес заученно:

— Именем государя, ты, князь, пойман еси!

Руки дружинников без всякой на то команды легли на рукояти мечей, но князь остановил соратников:

— Царева воля для меня, холопа его, — воля Господа Бога. — И обратился к командиру выборных дворян: — Дозволь проститься с княгиней да доспехи сменить на мягкую одежду?

— Нет! — резко ответил стрелецкий голова. — Одежда тебе и твоим сыновьям приготовлена уже. В пути смените.

Он, конечно, не был извергом, но знал: сделай хоть малое попустительство, сам в цепях окажешься, еще и в ссылку угодишь. С ним не станут цацкаться, как с князем…

Везли их споро, охрана ни днем, ни, особенно, ночью не дремала, словно в руках у нее оказались великие преступники, которые либо сами намерены сбежать, либо их непременно попытаются отбить сообщники. Когда же въехали в Москву, конвоиры окружили окованных двойным кольцом и так доставили прямиком в пыточную, где уже ждал конюший боярин князь Овчина-Телепнев-Оболенский.

Пылал горн, раздуваемый мехами, пахло плесенью и паленым мясом, на широких скамьях, стоявших у замшелых в кровяных пятнах стен, сгустки запекшейся крови перемежались с еще совсем свежей. Справа и слева от горна — щипцы различной величины и формы, ржавые от несмываемой с них крови; но самое ужасающее зрелище представляла дыба, установленная в самом центре пыточной.

Князь Овчина-Телепнев подошел к князю Ивану, смерил его презрительным взглядом и спросил:

— В Литву захотел?!

Воротынский отмолчался, что вызвало явное раздражение Овчины. Он взвился:

— Я вопрошаю не шутейно: хотел в Литву?! С кем имел сговор?!

— Не помышлял даже. Сговора ни с кем не имел.

— Врешь! Ведомо мне все. Сыновей тоже намеревался с собой увести!

— А мне сие неведомо.

— Не дерзи! На дыбе повисишь, плетей да железа каленого испытаешь, иначе заговоришь! Благодари Бога, что недосуг мне нынче. Есть время вам раскинуть умишком и вспомнить, чего ради у вас гостил князь Иван Вельский, какой имел с ним сговор. Допрос снимать стану завтра. Не заговорите правдиво — дыба.

Князь Телепнев лукавил, что недосуг ему. На самом же деле пытать князя Ивана Воротынского и его сыновей не велела правительница Елена, как Телепнев ни давил на нее. А правительницу сдерживала девичья клятва в вечной дружбе с княгиней Воротынской. Елена ждала ее. Знала, что примчится она вслед за мужем и сыновьями. И не ошиблась. На следующее утро, еще в опочивальне, Елене сообщили о княгине Воротынской.

— Хочет тебя, государыня, видеть.

Но вместо обычного, к какому привыкли послушницы Елены: «Пусть входит» — последовало холодное:

— Подождет. Приму после завтрака.

Растянулась утренняя трапеза, а после нее Елена навестила сына, что тоже делала не так часто, и только затем «вспомнила» о гостье.

— Просите княгиню.

Елена не пошла навстречу подруге, не обняла ее, как бывало прежде, не расцеловала, а, наоборот, приняв горделиво-надменную позу царствующей особы (для нее — полячки, надменность, брезгливо-пренебрежительный взгляд на россиянку, хотя и княгиню, был естественен, и прежде она играла в дружбу, сейчас же предстала перед княгиней ее настоящая натура), величественным жестом, словно нисходит до величайшей милости, указала княгине на узорчатую лавку, сама же села на массивный стул, формой и дорогой инкрустацией схожий с троном. Спросила с холодной величавостью:

— Слушаю тебя, княгиня. С чем пожаловала?

И без того подавленная, теперь еще удрученная столь ошарашивающим приемом, княгиня выдавила с трудом:

— Тебе, Елена, — поправилась спешно, — великая княгиня, государыня наша, ведомо, чего ради я здесь.

— И что же ты хочешь?

— Милости.

— Хм, милости! Не я ли вызволила супруга твоего из оков, поверив твоей мольбе, что чиста его совесть, а вышло как?!

— Никак не вышло. Чист в делах и помыслах мой князь. И дети мои чисты.

. — Чисты, говоришь?! А ты сама не желаешь в монастырь?!

— За что, Елена? — Вновь спешно поправилась: — Государыня?

— Лятцкий гостевал у вас, чтоб сговориться о присяге Сигизмунду?!

— Свят-свят! — перекрестилась княгиня. — Гостевать гостевал, то правда, речи, однако, ни о Литве, ни о Польше не вел. Клянусь детьми своими. Князь, верно, удивился, чего ради окольничий пожаловал к забытому всеми князю, а мне-то что, я — хозяйка. Как же гостя за порог выставлять?

— Ишь ты — хозяйка! Иль тебе путь ко мне был заказан, что не пришла с вестью, что Лятцкий гостил? Не удосужилась! Лятцкий с Симеоном Вельским — в бега, вы — в удел.

— Не ведали мы той крамолы, покуда посланец от Сигизмунда не пожаловал.

— Письмо Сигизмундово к твоему супругу у меня. Да и сам посланец в руках у князя Телепнева побывал. В письме черным по белому писано: сговор с Лятцким был. На дыбе подтверждение тому устное получено!

Холодный пот прошиб княгиню. То, что не сделал сам князь, сделал кто-то из младших воевод, не оповестив его.

«Предательство! Кто предал?! Кто?!»

Не подумала она, что за ее мужем князь Телепнев по повелению Елены установил слежку. В голову такое не приходило. Ответила резко, вопреки полной своей растерянности:

— Князь Воротынский, не взяв письма, велел взашей гнать посланца Сигизмундова!

— И это я знаю. Только, думаю, не игра ли коварная?