Дэвид Вейс - Возвышенное и земное

– У нас их нет, ваше сиятельство, – подтвердил Леопольд.

– Император говорит, что ваш сын готов сочинить оперу, но мальчику всего двенадцать лет. Как же можно доверить ему столь сложное дело?

– Я уже написал несколько арий, – бегло, не хуже Папы, сказал по-итальянски Вольфганг. – Для английского короля, для императрицы и для императора Иосифа.

– Его величество полагает, что разбирается в музыке. Ну что ж, посмотрим. – Игнорируя Вольфганга, граф обратился к Леопольду: – У меня есть либретто нашего нового придворного поэта Марко Кольтеллини, к нему надо написать музыку. Это «La Finta Semplice». Вам знакомо, Моцарт?

– «Мнимая простушка», – перевел Леопольд Вольфгангу, хотя мальчик и сам понял и удивился, зачем Папе понадобилось переводить. – Это не по пьесе ли Гольдони?

Афлиджио нахмурился.

– Вы ошибаетесь, – сказал он. – Так вот, я хочу, чтобы музыка была написана в манере «Доброй дочки» Пиччинни – оперы, пользующейся наибольшим успехом.

– Я слышал ее в Брюсселе, когда совершал с сыном концертную поездку.

– В Брюсселе?! – усмехнулся Афлиджио. – Даже в Вене трудно поставить итальянскую оперу, но у меня, по крайней мере, есть итальянские певцы. – Он протянул Вольфгангу либретто – посмотреть, пока они с Леопольдом договариваются об условиях.

Было решено, что Вольфганг напишет оперу за три месяца и получит за нее сто дукатов; Афлиджио обещал поставить оперу при первой же возможности.

Папа готов на все, лишь бы получить заказ, думал Вольфганг. Сюжет «Мнимой простушки» был довольно примитивен: обыкновенная третьесортная комедия, где ловкая женщина устраивает судьбу двух робких холостяков – в том числе своего брата, – лесник их на любимых девушках. Но не успел Вольфганг высказать свое мнение, как Папа уже благодарил Афлиджио за любезность, которую тот и не думал проявлять.

– Ваше сиятельство, я уверен, получив партитуру, вы разделите мнение Джованни Манцуоли и Иоганна Кристиана Баха.

– Возможно. Скажите, Моцарт, ваш сын девственник?

– Ваше сиятельство, ему всего двенадцать! – Шокированный Леопольд потянул импресарио в сторону.

– Манцуоли в двенадцать лет был уже кастратом. А вы утверждаете, будто сын ваш развит не по годам.

– Это сущая правда. Что, касается музыки, то он выше многих известных композиторов.

– Ну а что касается жизни? Ему ведь не вечно будет двенадцать. Чтобы писать оперы, нужно уметь писать о любви. Других тем нет. Вы считаете, он созрел для любви?

Леопольд молчал. Он и сам задумывался об этом, но каждый раз решал положиться на естественный ход событий, отодвигал эту мысль на неопределенный срок. Но откуда ему знать, смыслит Вольфганг что-нибудь во всех этих любовных связях и будуарных делах или нет.

– Мне кажется, Моцарт, – сказал Афлиджио, – вы неминуемо станете ревновать сына к первой женщине, которую он полюбит. Вам будет казаться, что он изменил вам, осквернился, предал вас.

– Я желаю ему счастливой семейной жизни, такой же, как у меня самого.

– Вы хотите повенчать его с музыкой, хотите, чтобы музыка заменила ему и жену и любовницу?

– Вы изволите шутить, ваше сиятельство!

– Нисколько. Вы поклоняетесь своему сыну, а я – Дон Жуану. Или в музыке вашего сына мотивы любви отсутствуют?

– Граф, ему только двенадцать.

– Он пишет музыку для взрослых людей, а вы хотите, чтобы к нему относились как к ребенку, как к чуду. Вы же умный человек, Моцарт.

Такой ли уж я умный, думал Леопольд. Афлиджио сделался почти любезным, словно обнаружил в собеседнике ту единственную черту характера, которую уважал. Но когда они покидали графа, Леопольд крепко, до боли, сжал Вольфгангу руку.

Что такое с Папой, раздумывал Вольфганг. Чем он озабочен? Вольфганг слышал столько опер. Он уже придумал тему арии для хорошо поставленного, гибкого сопрано.

По пути домой Папа сказал:

– Сдается мне, напрасно мы сюда приехали. В Вене сейчас не меньше шлюх, чем в Версале.

– Вам не понравился импресарио, Папа?

– А тебе?

Папа хочет знать его мнение, Вольфганг удивился. Видно, он и правда чем-то сильно огорчен.

– Мне кажется, граф не очень любит музыку. Он что, тоже шлюха?

– Я бы скорей назвал его сводником. Но Папа не объяснил, что это такое.

– Одни утверждают, что Афлиджио профессиональный игрок, – сказал он, – другие считают его профессиональным обольстителем. Впрочем, без этих качеств, видимо, импресарио не обойтись. Вот что, Вольфганг! – Вид у Папы сделался серьезный.

– Да, Папа?

– Скажи, Вольфганг, ты… – Леопольд покраснел, кашлянул, но продолжать не решился.

Вольфганг улыбнулся.

– Тебе нравятся девушки?

– Некоторые нравятся.

– И сильно? – озабоченно допрашивал Папа.

– Как это – сильно?

– Вольфганг, я не шучу!

– Так же сильно, как Людовику XV нравилась мадам Помпадур?

– А что ты об этом знаешь?

– То, что вы мне говорили.

– Я сказал, что она – шлюха. Больше ничего.

– Ну, еще я знаю, что они спали вместе. И он предпочитал ее всем остальным.

– Ничего подобного я тебе не говорил. Ну, а еще что ты знаешь? – Папа насторожился.

– Все знают, как рождаются дети. За исключением самих детей.

– А ты… Ты пробовал заниматься этим делом?

Как ученик, который чувствует себя умнее учителя, Вольфганг снисходительно посмотрел на Папу.

– Вы ничего не понимаете, Папа, – сказал он. – Я еще слишком мал. Но имею представление, как это делается.

Папа переменил тему.

– Мы этому Афлиджио еще покажем. Я полагаю, три месяца на оперу для тебя далее много. – А про себя подумал: чем больше сын будет занят, тем лучше.

Вольфганг с головой ушел в работу. Он вовремя ложился спать, вовремя ел и трудился под бдительным надзором Мамы, которая ревниво следила, чтобы сын не переутомлялся. По утрам они с Папой разбирали партитуры других композиторов. После обеда Вольфганг сочинял. А по вечерам, если не чувствовал себя слишком усталым, обсуждал написанное с Папой.

Больше всего ему нравилось писать арии. Человеческий голос представлялся ему лучшим музыкальным инструментом, и он стремился писать арии мелодичные и певучие. Он вспоминал свои любимые арии, и кое-где в партитуре зазвучали мотивы Баха и Глюка. Но у него рождались и собственные мелодии. Он не боялся использовать чужую форму, но содержание всегда было его собственным. Его особенно радовало, когда ария, которую он сочинял, звучала естественно и ласкающе. Вольфганг чувствовал прилив сил, работа спорилась. Сидя за красивым мраморным столом, купленным ему Папой, Вольфганг окружал себя нотными листами – они лежали повсюду: на коленях, на столе, под рукой, – так легче было единым взглядом охватить целое и в то же время сосредоточить, если нужно, внимание на какой-то отдельной арии. Папа явно одобрял его работу и редко предлагал свои поправки.

Через два месяца партитура «Мнимой простушки» была закончена. Она состояла из увертюры, трех актов, двадцати шести арий и множества речитативов – всего пятьсот пятьдесят восемь нотных страниц.

Они представили ее Афлиджио, и тот сказал, что в скором времени поставит оперу, но обещанных ста дукатов не заплатил.

На первой репетиции Леопольд сидел рядом с Вольфгангом, которому не терпелось услышать поскорее свою музыку в живом исполнении и внести обычные поправки по требованию капризных певцов. С первой же ноты Леопольд понял, что певцы не потрудились разучить партий, никто не прорепетировал заранее свою партию под клавесин, не было проведено ни одной спевки дуэтов или финала, и тем не менее репетиция шла с полным оркестром. Леопольд не сомневался- это сделано нарочно, чтобы обесценить музыку. Он не узнавал ни одной арии. Музыка звучала как-то неприятно и неряшливо. Кое-кто из певцов с трудом удерживался от смеха. День, на который Леопольд возлагал столько надежд, стал самым мрачным днем его жизни.

И все же, когда после репетиции к нему подошел импресарио, Леопольд сумел взять себя в руки. Широко улыбаясь, Афлиджио заявил:

– Музыка очень неровная и рассчитана на слишком высокие голоса. Певцы соглашаются петь в этой опере при условии, если ваш сын внесет кое-какие поправки.

Вольфганг внес поправки. По просьбе Афлиджио он сочинил еще две арии для первого акта. Но когда пришло время репетировать, Афлиджио сказал:

– Придется репетицию отложить, тесситура арий понижена недостаточно, певцы не могут брать такие высокие ноты.

– А я могу, – вмешался Вольфганг, – хотя у меня почти нет голоса. – И прежде чем импресарио вмешался, пропел первую арию. У него был жиденький голосок, и все же ария прозвучала весьма мелодично.

– Моцарт, ваш сын, кажется, изображает кастрата, – сказал Афлиджио.

– Что же вы все-таки думаете об опере? – спросил Леопольд, твердо решивший не отступать.

Афлиджио пожал плечами.

– Вас можно поздравить.

Леопольд не знал, что и думать – может, он все-таки ошибся в импресарио?