Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта - Татьяна Сергеевна Алексеева

а прислуга — разъехаться по городу с какими-нибудь поручениями, и тогда ему, Смирдину, можно было бы с чистой совестью возвращаться домой, отложив неприятный визит на неопределенное время. Ему уже почти хотелось этого, но за дверью наконец послышались шаги, и она распахнулась. Александр Филиппович издал еще один разочарованный вздох.

— Александр Сергеевич дома? — спросил он впустившую его горничную.

— Да-с, проходите! — ответила она, и издатель шагнул в длинный полутемный коридор.

Девушка хотела проводить его, но он вежливо ответил, что знает, где искать кабинет хозяина, и заспешил к ведущей на второй этаж лестнице. По дороге он больше никого не встретил, хотя из-за дверей, мимо которых издатель шел, до него доносился то женский смех, то веселый детский голосок. В доме кипела, ни на минуту не стихая, интересная и полная маленьких радостей жизнь. И только за дверью кабинета главы этого семейства царила спокойная тишина. Смирдин постучал, дождался недовольного «Войдите!» и заглянул в не слишком аккуратно убранную комнату, где рождались на свет все те произведения, которые в последние годы приносили ему такой высокий доход.

Пушкин сидел за столом, как обычно заваленном бумагой — чистыми листами, исписанными, залитыми чернилами или скомканными. Эту картину Смирдин видел каждый раз, когда бывал у своего автора в гостях, и она всегда вызывала у него чуть насмешливую улыбку. Но раньше он приходил сюда для приятной дружеской беседы, теперь же предстоял серьезный и деловой разговор. Видимо, это очень явно было написано у него на лице, потому что хозяин кабинета, встретивший гостя приветливой улыбкой, тоже посерьезнел и, вскочив со стула, указал ему на обтянутый красным бархатом диван в углу:

— Присаживайтесь, Александр Филиппович! Чем обязан? Хотя можете не отвечать, знаю! Вы за рукописью пришли, за главой!

— Да, совершенно верно, — вежливо, но твердо ответил Смирдин, присаживаясь на диван. — Когда вы изволите мне ее предоставить, Александр Сергеевич?

«Сейчас он мне скажет, что глава еще не готова, и что я тогда буду делать? — беспокоился издатель про себя. — Не заставишь же его снова сесть за стол и дописывать ее прямо сейчас, при мне! А хорошо, если бы можно было так с авторами поступать!..»

Однако, вопреки его ожиданиям, Пушкин заявил в ответ совсем другое:

— Александр Филиппович, вы знаете, глава уже закончена, и я собирался вам ее послать, но… Понимаете, моя жена настаивает на других условиях оплаты… А спорить с женой — дело крайне неблагодарное и даже опасное, сами знаете!

Смирдин неопределенно пожал плечами. Он не был женат, а потому не мог судить о том, насколько рискованно спорить с супругой, но готов был поверить Пушкину на слово. К тому же гораздо больше семейных проблем Александра Сергеевича его волновали собственные издательские дела.

— Я принес вам деньги за рукопись, — сказал он. — Пятьдесят золотых червонцев, как мы и договаривались. Надеюсь, вы помните об этом? — уточнил издатель со все возрастающим беспокойством.

— Я все помню, но вы все-таки сначала поговорите с моей супругой, — голос Пушкина стал вдруг чуть ли не умоляющим. — Она очень хочет сказать вам пару слов, а я не могу отказать ей в такой мелочи. Сделайте мне такое одолжение, пожалуйста!

— Что ж, с удовольствием, — не стал спорить Смирдин.

— Буду очень вам благодарен! — заверил его Пушкин и распахнул дверь своего кабинета.

Предчувствуя неладное, Александр Филиппович снова вышел в коридор и, оглянувшись на хозяина, уставился на него вопросительным взглядом. Пушкин указал ему на дверь в самом конце коридора и, как показалось Смирдину, ободряюще ему улыбнулся, словно за этой дверью его ожидало какое-то ужасное испытание.

К комнате жены Пушкина издатель подходил с еще большей опаской, чем только что — к дверям их дома. Он робко постучал, но на этот раз дверь открылась почти сразу. Еще одна молодая горничная почтительно поклонилась ему и отступила в глубь светлой и уютной комнаты.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна! — шагнув следом за ней и в нерешительности остановившись на пороге, тихо произнес Александр Филиппович.

— Добрый день! — отозвался из дальнего угла комнаты совсем юный женский голос.

Супругу одного из самых знаменитых в России писателей Смирдин видел впервые в жизни, но о ее красоте был наслышан. Теперь же ему стало ясно, что все, кто обсуждал прекрасную внешность Натальи Николаевны Пушкиной, не только не преувеличивали, но даже наоборот — в действительности она выглядела еще невероятнее. Правда, смущенному издателю супруга поэта показалась не только красивой, но еще и очень важной, как будто даже высокомерной…

Она стояла перед высоким трюмо, на котором тускло поблескивало множество хрустальных флаконов неизвестного Александру Филипповичу назначения. Длинные, чуть волнистые темные волосы, свободно рассыпавшиеся по ее плечам, и белоснежная атласная нижняя юбка выгодно оттеняли легкий нежно-розовый румянец на щеках. Горничная, впустившая гостя в комнату, вернулась к хозяйке и остановилась рядом с ней, ожидая дальнейших приказаний.

— Одну минуточку, Прасковья, — сказала ей Пушкина и решительно взглянула в глаза Смирдину: — Здравствуйте, Александр Филиппович! Вы пришли…

— Я пришел за рукописью вашего мужа, — торопливо заговорил издатель, уже не сомневающийся в том, что ему предстоит серьезная борьба с хозяйкой дома.

— Да, я знаю. — Огромные темные глаза Пушкиной вновь решительно сверкнули. — Но я не могу отдать вам эту рукопись. И не отдам, если вы не станете по-настоящему ценить моего мужа и то, что он пишет!

— Разве я его не ценю?! — вспомнив гонорар, врученный Александру Сергеевичу за предыдущую «онегинскую» главу, изумился Смирдин.

— Вы не цените его совершенно, — жестко отчеканила молодая дама. — Он пишет круглыми сутками, из-за стола не встает, его читают по всей стране! И такая работа, по-вашему, заслуживает пятидесяти золотых за главу?! Да меньше чем за сто я вам эту рукопись не отдам! Так и знайте.

С этими словами Наталья снова отвернулась к зеркалу и стала внимательно изучать отражение своего прекрасного лица. Горничная взялась за завязки ее корсета, сделанного из такого же белого атласа, что и юбка, и принялась его зашнуровывать. Смирдин отступил назад. В тот момент он сам поверил, что платит Пушкину слишком мало и вообще несправедлив к нему.

— Как вам будет угодно, сударыня, — пробормотал издатель, тщетно пытаясь снова встретиться взглядом с этой холодной и жестокой красавицей. — Я принесу сто червонцев сегодня же! Но и рукопись нужна мне срочно!

И его мечта сбылась. Наталья Пушкина опять повернулась в его сторону и одарила его такой теплой и радостной улыбкой, какой ему никогда не улыбалась ни одна женщина.

— Спасибо вам, Александр Филиппович! — воскликнула она, прижав руки к груди. — Спасибо! Я очень надеюсь, что вы