Дельта чувств - Виктор Иванович Миронов

«Делают это по-ученически, неумело, не в том божественном духе, в каком следовало бы, вернее – не одухотворённо, даже с насильственной грубостью»

«Эшмун, – так считали в Гадире, – отождествил себя с Мелькартом и хочет, чтобы в его капище его именовали Эшмун-Мелькарт. Однако делается это не в духе примирения, а в том смысле, что Эшмун победил, вобрал в себя солнце, а это не что иное, как надругательство над учением, противоречащее самому смыслу треугольника. Что касалось самого Мелькарта, то он называется жителем горизонта, и горизонт – Мелькарта, беспредельно широк и ёмок, и ёмко треугольное пространство его обобщения. Мелькарт широк, как мир и дружествен миру, он познаёт себя – говорили зеркальноголовые – не только в тех меняющихся двух формах, каким служит народ, любящий его. Мелькарт любит божества других народов».

«Но Эшмун велик державностью – утверждали на холме, и его божественная слава не устрашает народы, что Дуумвир велик любовью народов, всех племён. И нет ни одного человека, кто не знает его, не любил и не хотел бы его. Человек любит его от души и твёрдо надеется, когда настанет его час, он станет равным с ним и обретёт вечную жизнь».

Утверждали, что у западного храма Мелькарта люди узнают, что они находятся на пути в царство мёртвых, что пугает народы.

««Этот широко известный факт», – говорили жрецы, – не следует его распространять, ибо природе Эшмуна соответствует не смерть, а дружеское воскресение. Всё чужеземное Он любит так же, как себя самого и потому-то его служители культа и беседуют с таким удовольствием с чужестранцами. Каким бы они – чужестранцы, богам ни служили, они могут, не предав своих богов приблизиться к алтарю и положить на него голубей, хлебцы, плоды или цветы. Стоит людям взглянуть на улыбку первопророка, который сидит на троне из кедрового дерева, в палате, под крылатым диском солнца, как они тут же убеждаются, что одновременно с Мелькартом, они одаривают и своих богов, в свойственном треугольнику духе. Служители Эшмуна, вопреки коллегии Мелькарта, обнимают и целуют чужестранцев, одного за другим, чтобы расположить их к владыке широкого горизонта Хора».

А между тем Мильк поднялся из адетона в прохладный, облицованный камнем, зал с потрескавшимися плитами древнего настила. Прошёл в него, по крутым, основательно выщербленным ступеням и отчаянно забился в руках иерофантов, так как его ужаснула дыра колодца – яма, и особенно замшелый, в выбоинах, камень – лежавший возле дыры на плитах – служивший крышкой. Но, как Мильк не сопротивлялся, он с ужасом глянул в черноту дыры земли, его подвели к краю колодца и с силой толкнули к лестнице. Он стал спускаться в глубину и глубина эта, оказалась достаточно большой, даже пучинной, это был бездонный провал и ею никто не пользовался разве, что раз в году. Спускался он с большой осторожностью и сосредоточенностью, держась ногами и руками за неровности лестницы. Мальчик старался не рухнуть, сойти без царапин, а, встав на каменное дно, испугал жучков и сверчков. Пока он приходил в себя, иерофанты завалили деревянной решёткой дыру. Через решётку проникало немного света. И на это око глядел немигающим взглядом царь – сидя в круглой глубине – нагой и беспомощный, пока не обрушился на него поток крови жертвенного быка, подвешенного над дырой с перерезанным горлом. Мильк застыл от испуга.

– Я Величество! – воскликнул он, удивляясь простоте тайного ритуала.

Мог ли мальчик – это осознать? Имя, которое молитвенно пропел иерофант, было известно во всём мире, и оно во всём объёме являлось уже им. Мог ли мальчик остаться равнодушным к этому имени? Иные слова молитвы, такие как «Владыка Правды – Солнце» или «Эшмун – доволен», были понятны Мильку, но такое изречение слов, как «Он идёт к своей судьбе», должно было напомнить о предначертанной ему судьбе. И мальчик вкладывал в Величество такой высокий смысл, связывал с ним такое великолепие, каким потрясало оно его в действительности. Начертанное в золоченом кольце его настоящее имя – осенённое соколиными крыльями – прикреплялось к стене в конце теряющегося в вечности ряда имён, обведённых такими же кольцами и каждое, из которых говорило о мальчике. Мильк теперь унаследовал такой священный блеск, такое величие, требовавшее поклонение, что взволнованность его нетрудно было понять. Испытывал он, однако, и страх, ужас и ещё комплекс каких-то чувств, всё это охватывало его всего, все его места и члены, как охватывало и каждого сожжённого мальчика. Страх был упрямым чувством, и чувства эти шли и шли из той же исторической дали, что и мысль о едином владыке. Мильк попытался исправить первое ощущение: презрение к земному величию – во имя Бога, – против земного бытия. Вот, что побудило мальчика повторить свой возглас:

– Я Величество! – сказал он, но теперь, как простое утверждение.

– Вы Величество, благодаря которому велик Великий Дом, в котором находитесь, – ответил иерофант.

Многое узнал Мильк в тот миг на дне ямы.

Скоро его поведут в лабиринт Астерия, к тоффету – известной могиле Бога, о которой ведут беседы все народы. Мальчик понимал, что должен заранее укрепиться в своём решении и не предаваться обескураживающему ужасу. Он прикусил губу, но, как ни старался Мильк, радея о боге, принять невозмутимый вид, ему не вполне удавалось это желание. Как-никак он побаивался тоффета и миртового лабиринта Смерти, и причиной тому было имя – Мот, то было могущественное имя, способное испугать кого угодно, властно звучащее даже там, где оно было желательно. То, что ему предстоит ночью, в полночь вступить в подведомственные этому богу пределы, тревожили мальчика. Поэтому ему показалось полезным заговорить об Эшмуне, примериться к нему, словом, и он сказал:

– Владыка Эшмун, пребывающий в капище лунной и солнечной барки: это, вероятно, один из самых величественных богов?

– Один из самых величественных, – ответил Батбаал оказавшийся у края ямы. – Известно ли тебе, сколько хлебов, пирогов, пива, гусей и вина выставляет ему Мелькарт? Это, да будет тебе известно, Бог, не имеющий себе равных. У меня бы сил не хватило перечесть все богатства, движимые и недвижимые, которые мой Бог считает своей собственностью, а число его писцов, в чьём ведении всё это находится, равно числу звёзд.

– Судя, по твоим словам, это очень богатый бог.

– Склонись перед ним, – посоветовал голос Батбаала. – Эшмуну принадлежат все суда на морях и на реках, да и сами моря и реки. Эшмун и море, и суша. Он также и Атлас, где растёт кедровый лес для его барки, называемой – «Могучее