Александр Чаковский - Победа. Книга 1

– Давай камеру, Чарли, – сухо сказал он, – скоро прилетит Черчилль…

– Уинни прилетит через час, – ответил Брайт, посмотрев на часы, – а в твоей камере заела перемотка…

Воронов не настолько хорошо знал английский, чтобы понять последние слова Брайта, но жалобная мина, с которой говорил американец, подсказала ему, что аппарат не в порядке.

Он решительно протянул руку. На этот раз Брайт покорно отдал ему камеру.

– Я отщелкал всю пленку, – виновато сказал Брайт. – Всю до конца. А с обратной перемоткой что-то заело.

Воронов попробовал покрутить ручку перемотки, но она намертво заклинилась. Очевидно, перфорация пленки соскочила с зубцов. Автоматическим движением Воронов хотел открыть камеру.

– Стоп! – неожиданно гаркнул Брайт, выхватывая аппарат из его рук. – Ты засветишь пленку! У меня вылетят из кармана пятьсот долларов. Ты хороший парень, Майкл, будь им до конца. Рванем сейчас в Берлин. В доме, где я живу, есть фотограф. Немец. Он проявляет мне пленку за блок «Лаки страйк». Через сорок минут мы вернемся, или я на твоих глазах сожру объектив этого проклятого «Спида». – Он тронул висевшую у него на груди разбитую камеру.

«Какого черта!.. – с раздражением подумал Воронов. – Ехать с этим растяпой в Берлин – значит наверняка прозевать Черчилля». Но, как старый фотограф-любитель, он понимал, что положение в самом деле безвыходное. Открыть камеру, не засветив отснятой пленки, можно было только в абсолютной темноте. Но и тогда пришлось бы отдать этому неудачнику всю пленку, в том числе и те несколько кадров, которые Воронов все же снял и которые могли ему пригодиться.

– Едем, Майкл, – умоляюще произнес Брайт, – будь союзником до конца!..

«Пропади ты пропадом!» – хотелось сказать Воронову, но он не знал, как перевести это на английский. Кроме того, растяпа Брайт искусно сыграл на союзнических чувствах. Воспользовавшись минутным замешательством Воронова, он уже тянул его к стоянке машин.

– Мой шофер не знает дороги, мы наверняка опоздаем, – бормотал Воронов на ходу.

– Твой шофер пока что может сделать бизнес и подбросить кого-нибудь за доллары или марки. Мы поедем сами…

Все дальнейшее произошло молниеносно. Старшина-водитель уже включил мотор, но Воронов крикнул ему:

– Жди здесь!

Лавируя между машинами, Брайт подбежал к стоявшему в отдалении «виллису». Водителя за рулем не было.

Брайт плюхнулся на сиденье, подвинулся, освобождая место Воронову, и повернул ключ зажигания, который, видимо, оставался в замке. Машина тронулась.

За всю свою жизнь Воронов не испытывал такой сумасшедшей езды. Брайт сидел не прямо или чуть склонившись к рулю, как обычно сидят русские водители, а откинувшись на спинку, чуть ли не развалившись. Покрытые рыжеватым пухом руки его небрежно лежали на рулевом колесе. Всей своей позой он демонстрировал залихватскую беспечность. Только губы были плотно сжаты, а глаза чуть сощурены.

«Виллис» мчался, почти не разбирая дороги, с ходу, как танк во время атаки, врезаясь в груды разбитых камней, подпрыгивая, словно самолет в первые минуты взлета или посадки. При этом Брайт оглушительно сигналил. Люди в военной форме и в гражданской одежде, едва завидев эту взбесившуюся машину, торопливо отбегали в стороны.

Воронову казалось, что прошло несколько минут, а машина уже ворвалась в Берлин и, не сбавляя скорости, мчалась по незнакомым ему улицам.

Резко затормозив чуть ли не на полном ходу, Брайт остановил машину около дома, не тронутого ни бомбами, ни снарядами.

– Приехали! – сказал он. Это было первое слово, произнесенное им с тех пор, как они сели в машину. – Четырнадцать минут сюда, – самодовольно продолжал Брайт. – Десять минут здесь. Четырнадцать обратно. Мы вернемся на двадцать минут раньше, чем прилетит английский толстяк! О’кэй!

Над одной из дверей дома висела небольшая самодельная вывеска. На ней было написано: «Фотография. Ганс Гетцке».

– Я помог этому Гансу восстановить его бизнес. Это ведь наша зона. У вас частный бизнес, кажется, не поощряется, – быстро говорил Брайт. – Гетцке обязан мне по гроб жизни.

Пинком ноги он распахнул дверь. Звякнул укрепленный над дверью колокольчик. Брайт, а за ним и Воронов почти вбежали в маленькую полутемную комнату-клетку, к тому же перегороженную прилавком. В противоположной стене виднелась еще одна дверь. Как только звякнул колокольчик, за прилавком появился немолодой худощавый человек в длинном пиджаке, похожем на пальто.

Положив на прилавок обе камеры – разбитую и целую, Брайт обрушил на фотографа поток слов. Он говорил по-английски, время от времени вставляя немецкие слова.

Фотограф растерянно глядел на него, кивая головой, но, видимо, не понимая, чего хочет от него этот возбужденный американец.

– Погоди! – сказал Воронов, кладя руку на плечо Брайта. – В этой камере заела обратная перемотка, – продолжал он по-немецки, – нужно вынуть пленку, проявить ее и снова зарядить. Другая камера разбита. Не можете ли вы на день одолжить ему свою, тоже заряженную. В нашем распоряжении десять минут.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Брайт, когда Воронов смолк, а немец мгновенно исчез за своей дверью.

– Все в порядке, насколько я понимаю.

– Тогда поднимемся ко мне, – сказал Брайт. – Я здесь живу. На втором этаже.

– Но какой смысл? – Воронов посмотрел на часы. – Мы должны выехать через десять минут.

– Тем более, – категорически заявил Брайт, направляясь к выходу.

«На кой черт я с ним связался? – выругал себя Воронов. – Зачем дал ему свою „лейку“, верой и правдой прослужившую мне всю войну? Зачем поехал с ним сюда?»

Но делать было нечего, и он покорно поднимался вслед за Брайтом по грязной, давным-давно не мытой лестнице.

Судя по всему, Брайт занимал однокомнатную квартиру. В ней стояли небольшой столик, превращенный в письменный, и очень широкая кровать, прикрытая армейским одеялом. В углу – один на другом – громоздились картонные ящики. В них были то ли сигареты, то ли бутылки. На вешалке висели шинель и фуражка.

– Смешная квартирка, – сказал Брайт. – Кровать как пульмановский вагон.

Воронов выразительно поглядел на свои часы.

– Да, да, – заторопился Брайт, – сейчас отчалим. Погоди минутку…

Он подошел к стоявшему у стены комоду, открыл один из ящиков и, достав оттуда что-то, протянул Воронову:

– Держи. Тебе.

На широкой ладони лежали небольшие квадратные часы в металлическом браслете.

– Швейцарские, – с гордостью сказал Брайт.

Воронов почувствовал, что краснеет.

– У меня есть часы, – пробормотал он.

– Швейцарские? – деловито спросил Брайт.

– Советские. Отец подарил.

– Почему ты не хочешь взять швейцарские? – по-прежнему держа часы на протянутой ладони, спросил Брайт. – Что-что, а банки и часы у них самые надежные в мире.

– Спасибо, Чарльз. – Воронов все-таки чувствовал себя растроганным. – Моя скромная услуга не стоит таких подарков.

– Кто говорит о подарках? – удивленно спросил Брайт, подбрасывая часы на ладони, – Купи! По дешевке. У Бранденбургских ворот такие стоят две тысячи марок. Отдаю за тысячу.

– Мне они не нужны. – Вместо растроганности Воронов уже испытывал раздражение.

– Бери за пятьсот. Ты хороший парень и здорово выручил меня. Мы же союзники.

– Нет!

– Тебе они просто не нравятся! Иди сюда!

На дне ящика лежало десятка полтора часов. Ручные, карманные, с браслетами, на ремешках…

– Бери любые, за одну цену. Как у Вулворта. Если нет денег, отдашь после.

– Мы опаздываем, – сухо сказал Воронов.

– Ну, как хочешь, – с обидой произнес Брайт. К удивлению Воронова, эта обида казалась искренней.

Он вышел из квартиры и стал спускаться по лестнице, прислушиваясь, как Брайт возится с замком.

Два фотоаппарата уже лежали на прилавке: вороновский «ФЭД» и немецкий «контакс», приготовленный для Брайта.

Как только Воронов вошел, Гетцке торопливо заговорил с ним по-немецки.

– Что он лопочет? – спросил Брайт.

– Он говорит, что с твоим «Спидом-грэфиком» дело плохо. Надо менять объектив. Вряд ли можно найти его сейчас в Германии.

– А, черт! – воскликнул Брайт. – Придется выложить монету за новый.

– У Бранденбургских?

– Да нет! У наших фотокорреспондентов, – не поняв или не оценив язвительности вопроса, ответил Брайт. – Среди них есть запасливые ребята.

Об этом они говорили уже на ходу и усаживаясь в «джип».

«Странный парень», – подумал Воронов. Чем-то он был ему все-таки симпатичен. Чем именно? Может быть, беззащитной растерянностью, с которой он глядел на свои разбитый аппарат? Или порывом искренней, даже восторженной благодарности, охватившим его, когда Воронов предложил ему помощь? А может быть, просто ребяческой, улыбчато-веснушчатой физиономией? Но какова бестактность с часами! После нее Воронов с удовольствием отделался бы от Брайта.