Миры Эры. Книга Третья. Трудный Хлеб - Алексей Олегович Белов-Скарятин

раньше, чем кто-либо другой. Всё, что там было написано, – это "Осуи́го", большими буквами под изображением каких-то довольно невзрачных зданий, которые могли бы принадлежать любому городку Среднего Запада. Но я решила, что "Осуи́го" – это юмористическое искажение слов "эз уи́ го́у"57, и громко расхохоталась, не столько над шуткой, которая показалась мне не такой уж и смешной, сколько от радости, что я наконец-то уловила соль чистого американского юмора. Однако, оглядевшись вокруг, как это делают в театре, когда все вместе наслаждаются одним и тем же зрелищем, я с удивлением заметила, что никто даже не улыбнулся; напротив, фермер, сидевший справа, буквально прожигал меня сердитым взглядом. Почувствовав, что где-то допущена грубая ошибка, я, взяв себя в руки, перестала смеяться и с серьёзным видом стала внимательно наблюдать, как "Осуи́го" исчезает с экрана. В тот же вечер, идя домой с детской няней Анной, которая тоже была на просмотре, я спросила её, что значит "Осуи́го", и почувствовала себя донельзя жалкой и глупой, когда та ответила: "Да ведь это просто название города, Мадам! … Разве вы не видели сегодня его рекламу?"

Ночной поезд и сигарета

Жара в то лето стояла ужасная, и в моей спальне было нечем дышать. Но я ничего не могла с этим поделать, так как мой сосед, мистер Брукс, обычно сидел в своей комнате напротив, широко распахнув дверь, и на нём не было ни клочка одежды (хотя он всегда носил очки), поэтому мне приходилось держать свою дверь закрытой, да к тому же набившие оскомину звуки вечной банановой песни вынуждали меня закупоривать окно. Единственное, что мне оставалось, – это гулять по улицам, и всякий раз, когда выдавалась возможность, я шла в Дом Слёз и сидела там допоздна.

После моего первого ужасающего опыта с ночным товарным поездом меня странным образом стало к нему тянуть, и я каждую ночь бежала к тому же перекрёстку, чтобы посмотреть, как он проезжает. Независимо от того, где я была: у миссис Хиппер, или в Доме Слёз, или на улицах городка, бесцельно прогуливаясь, чтобы устать, – я приходила в сильнейшее беспокойство незадолго до полуночи, когда наступало время появления моего поезда-призрака, и, если опаздывала, то неслась, сбивая дыхание, чтобы успеть встретить его на углу. Но обычно я приходила туда заранее и, прислонившись к определённому дереву, всегда одному и тому же, терпеливо ждала появления отдалённых звуков, возвещавших о его приближении. Ржавые рельсы, не использовавшиеся ни для чего, кроме этого единственного полуночного состава, тянулись прямой линией через широкое поле, позволяя мне издалека увидеть первый слабый проблеск фары локомотива и услышать зловещий звон его колокола задолго до того, как он подъезжал к перекрёстку. И, бывало, придя слишком рано, я с колотящимся сердцем и липкими руками, напрягая зрение и слух, всё вглядывалась и вслушивалась во мрак, чтобы уловить первый лучик света – не больше блуждающего огонька – и еле слышный динь-динь-динь. По мере того как поезд подходил всё ближе и ближе, его необъяснимая, завораживающая власть надо мной становилась столь велика, что холодный пот выступал по всему моему телу, и я начинала дрожать с головы до ног. Всякий раз, когда локомотив проезжал мимо дерева, к которому я прижималась, обхватив руками и впиваясь пальцами в кору, я крепко зажмуривала глаза, дабы не видеть, как рядом медленно крутятся огромные колёса. Они пугали меня и одновременно привлекали, как друг, на которого я могла безоговорочно положиться. Я знала, что найду их там в любую ночь, я знала, что они могут уничтожить меня, когда бы я ни захотела, и всё же я чувствовала, что окончательное решение всегда будет за мной, что делало меня его хозяйкой.

В какие-то дни я приходила в полное отчаяние и вот что записала в своём дневнике 5 сентября:

"Я просто машина, которая существует чисто механически, вот и всё. И я дышу только потому, что не осмеливаюсь положить конец такому существованию.

Я не читаю никаких серьёзных книг, потому что не могу заставить себя учиться. Учиться, концентрироваться, работать умственно – значит жить, а я не должна жить, я не смею жить, потому что тогда я буду размышлять, а мысли слишком болезненны.

Я не читаю никаких любовных романов и бульварных брошюр, так как они мне теперь не интересны. Стоит пролистать лишь несколько страниц, и я знаю, чем всё закончится, и от этого я чувствую себя такой старой, такой безнадёжно древней.

Я не могу шить, поскольку и тогда мои мысли и воспоминания – неотъемлемые спутники процесса, а я не должна думать и не должна вспоминать.

Я не хочу гулять, так как мне некуда идти, кроме Дома Слёз, и я иду только потому, что человеческая машина должна ходить, мои ноги требуют этого, всё моё тело толкает меня вперёд … поэтому я бесцельно бреду, возвращаясь только тогда, когда чувствую, что для движения нет больше сил.

Я не желаю ни на чём ездить – куда мне ехать? Здесь не на что смотреть, кроме полей, бескрайних полей.

Я почти не пишу по той же причине, по которой не читаю: ведь когда пишешь – кладёшь на бумагу свои мысли, а это опять заставляет страдать.

Я ем, я сплю, я двигаюсь, я учу – потому что я существую и обязана совершать все эти действия. Но, ох, как я устала! Так ужасно не иметь никого в целом свете – быть одной, одной, одной. И нечего ждать в будущем, не иметь никаких мыслей, кроме дум о прошлом, образующих цепь печалей, которые я пытаюсь забыть, не ценить ничего в настоящем – ничего, ничего, ничего. Лишь Дом Слёз и Полуночный Поезд поддерживают во мне огонёчек жизни, являясь единственным, чего я жду с нетерпением весь день напролёт.

Ох, неужели же никогда-никогда больше со мной не случится ничего хорошего?"

Примерно в то же время меня с позором изгнали из пансиона миссис Пэнс. Однажды после ужина, когда я стояла на крыльце её дома и беседовала со старым мистером Холлом, подошёл один из железнодорожников и предложил мне сигарету, сказав: "Я знаю, француженочка, что ты не прочь всласть покурить, а это отличная марка – я вчера выиграл коробку".

Поблагодарив его и взяв штучку, я лишь успела разок затянуться, как вдруг услышала вопль за своей спиной и, обернувшись, увидела миссис Пэнс с пунцовыми щеками и выпученными глазами, в ужасе уставившуюся на мою сигарету. С пяток секунд она стояла, потеряв