Белая кость - Роман Солодов

ими. Одеяло колыхнулось. Значит, ноги целы. А как с руками/’ Пошевелил ими — на месте, хотя и трудно двигать. Ну и не надо. Успеется… Так что же с ним было? И что сейчас происходит в мире? Какой год за окном? A-а, шестнадцатый. Или пятнадцатый? Нет! Все же шестнадцатый. Точно. А он — Бекешев Дмитрий Платоныч. Двадцать два года. Уже штабс-капитан. А что еще? О-о! Война идет… он ротой командует… награжден… куда же делся низкий бревенчатый потолок его землянки? Ранен он? Куда? Боли нет… Слабость. Контужен? Что-то не так… Его вши заедали?.. Нет! Вшей было в меру — он следил за собой. Вот оно что — он в ти фу свалился. Точно! Теперь он вспоминает, как скрутило его… жалеющий взгляд Авдея… испуг своих офицеров, которые шарахнулись от него, когда он подошел к ним… Что он им такого сказал, что они так струсили? Да-да… Он ничего такого не сказал, а может, все же сказал — да неважно все!.. Они просто испугались, что он их заразит… Так! И где же он все-таки? Надо повернуть голову. Хватит лентяя праздновать. Или празднуют труса? Да какая к чертям разница!

Бекешев медленно повернул голову сначала направо, потом налево. По обе стороны стояли кровати с лежащими на них больными. Не надо быть Сократом, чтобы догадаться. Это госпиталь. А есть тут кто живой?

— Э-э… — вырвалось у него наконец после некоторого усилия.

Этого оказалась достаточным, чтобы сосед справа повернул к нему голову.

— О! С возвращением вас, — громким голосом, на слух Дмитрия даже слишком громким, произнес он. — А доктор, скептик, утверждал — не жилец: слишком крепок, такой организм к болезням не привык… Сейчас позвоню в колокольчик, и вас напоят и накормят. Небось жрать хотите, как волк зимой?

— И пить, — улыбнулся пересохшими губами Бекешев. — Звоните давайте…

18

— Наскрозь светится! Нет, ты только погляди на него, Дарья Борисовна, наскрозь, — запричитала Марфа, старая дева и их бессменная кухарка, которую Дмитрий помнил с тех пор, как помнил себя.

Бекешев, поддерживаемый братом, медленно спускался с коляски. Все домашние вышли из дома встретить молодого барина, героя войны, приехавшего в отпуск после тяжкой болезни. Он покачнулся, и Ира тут же подхватила его. Благодарно улыбнулся ей, почти равнодушно отметив про себя, что его невестка еще больше похорошела. Мать и отец подошли первыми и обняли его. Долго стояли обнявшись с закрытыми глазами. Отец первым расцепил руки и отошел. Дмитрий заметил, что Платон Павлович вытер подглазье, как будто слезинку смахивал. А у Дарьи Борисовны слезы текли в три ручья.

Он приветливо поздоровался со всеми домашними и осчастливил Марфу, сказав ей, что соскучился по ее пирогам. Увидел и Машеньку, которая стояла во втором ряду среди слуг. Она тоже была искренне рада его приезду. Пожалел на одну лишь секунду, что вышла замуж. На пороге остановился и с удивлением спросил:

— А где мой племянник? Где мой тезка?

— Спит он, — ответила Дарья Борисовна. — Скоро поднимем.

— Говорил я тебе, Даша, что это будет его первым вопросом. Мог бы твой внук и не поспать один день, — проворчал Платон Павлович.

Дорога совсем доконала Дмитрия, и торжественного обеда не получилось. Брат, можно сказать, помогал ему стянуть с себя форму, и он с блаженством растянулся на прохладных простынях в своей кровати, в которой последний раз спал два года назад перед отъездом в действующую армию.

Это было незабываемое время. Вся семья провожала его, и все тогда, даже Ира, были охвачены каким-то мистическим подъемом, объединены патриотическим порывом. Впервые в его семье открыто заговорили о долге перед Родиной… Часть драгоценностей с полного согласия ее номинального владельца была пожертвована в фонд обороны… Ира поразилась, впервые увидев сверкающее богатство. Дмитрий в патриотическом восторге готов был пожертвовать фронту все. Брат слова не сказал, только пожал плечами, и этого оказалось достаточно, чтобы Дмитрий отступил. Он всегда смотрел на Павла снизу вверх, признавая его умственное и моральное превосходство. Если брат против, то он не будет этого делать. Достаточно и части драгоценностей — это тоже на много тысяч. А семья есть семья, и надо думать о будущем. Никто не знает, как все обернется.

Это был не последний его финансовый взнос: сдал свои Георгиевские кресты в фонд обороны через две недели после того, как расправился с австрийскими разведчиками. Когда его унтера узнали об этом, все они присоединились к нему, хотя штабс-капитан их вяло отговаривал.

— Паш! Извинись за меня. Все одно толку от меня сейчас как… сам понимаешь. Устал я… Первый раз признаюсь в слабости. Тебе только. Все. Спать… Спать…

Павел накрыл его, поцеловал в щеку и сам смутился этого жеста. Войдя в столовую, где за накрытым столом сидела все семья, доложил:

— Герой спит. Велел передать, что будет к ужину. Если проснется. Я бы на его месте спал до утра. Он у нас на три недели, так что торопиться все равно некуда.

— Всегда ты его покрываешь, — уже привычно для всех заметил отец. — Ладно, пообедаем без него. Л на ужин я сам его разбужу. Все мы хотим послушать, что он об этой войне думает.

— Лицом к лицу лица не увидать, — пробормотала Ира.

Дмитрий проснулся под вечер, с удовольствием потянулся, с умилением посмотрев на неизменные трещинки в потолке. Увидел рядом с кроватью на подносе чашку с бульоном и большой пирожок. Сел, опершись на подушки, с удовольствием и быстро выпил бульон, в два укуса проглотил пирожок с мя сом и понял, что сейчас не только пирожок, но корову слопает. Попытался, как он это всегда делал, одним движением соскочить с кровати, но, с трудом устояв на ногах, смекнул, что в его кондиции таких упражнений проделывать не стоит. Надо медленно, спокойно… тогда и голова не закружится, и в глазах не потемнеет. Когда одевался, к зеркалу не подходил. Была у него слабость — любил смотреть на свое отражение. Считал себя красивым, хотя ничего особенного в нем не было. Но женщины уверяли его в этом, и не одна… Дмитрий легко поверил возвышающему его обману. Сейчас же не было никакой охоты разглядывать свое исхудавшее тело, короткий ежик волос и обтянутый сероватой кожей череп. Где его стрижка с боковым пробором и аккуратной челкой, козырьком нависшей над широким лбом?

На стуле лежали брюки и рубашка — когда он надевал цивильное в последний раз? И сейчас не будет. Привык к галифе и гимнастерке.

Когда Дмитрий бросил