Виктор Гюго - Девяносто третий год

— Неть, из горностая.

— Должно быть, не из настоящего.

— И на нем чулки.

— Это странно!

— И башмаки с пряжками.

— Серебряными!

— Ну, этого не простит ему Камбулас, носящий деревянные башмаки.

На других скамьях делали вид, будто не замечают Марата, и разговаривали на другие темы. Сантонакс обратился к Дюссо с вопросом:

— Слышали, Дюссо? Бывший граф Бриенн…

— Тот самый, который сидел в тюрьме с бывшим герцогом Вильруа? Я знавал их обоих. Ну, что ж?

— Они так перетрусили, что кланялись каждому тюремному сторожу и однажды отказались сыграть партию в пикет, потому что в поданной им колоде карт были короли и королевы.

— Знаю. Ну, так что ж?

— Их обоих вчера казнили.

— А вообще как они держали себя в тюрьме?

— Довольно униженно. Но зато на эшафоте они выказали немалое мужество.

— Да, да, — воскликнул Дюссо, — умирать легче, чем жить!

Барер читал только что полученное донесение из Вандеи. Из Морбигана девятьсот человек и несколько орудий отправились на выручку Нанта. Крестьяне угрожали Редону. Была произведена атака на Пенбеф. Перед Мендрэном крейсировала эскадра для того, чтобы помешать высадке. Начиная с Энгранда до Мора весь берег был уставлен роялистскими батареями. Три тысячи крестьян овладели Порником с возгласами: «Да здравствуют англичане!» Одно письмо Сантерра в Конвент, прочитанное Барером, оканчивалось следующими словами: «Семь тысяч крестьян атаковали Ванн. Мы отбили их нападение, и они оставили в руках наших четыре орудия»…

— А сколько пленных? — перебил чей-то голос. Барер продолжал:

— Вот приписка к письму: «Пленных ни одного, потому что мы отказываемся их брать».

Марат сидел неподвижно и не слушал, очевидно, чем-то сильно озабоченный. Он держал в руках и нервно мял какую-то бумагу, на которой тот, кто развернул бы ее, мог бы прочесть следующие строки, написанные рукою Моморо и, по всей видимости, заключавшие в себе ответ на сделанный Маратом вопрос: «Ничего не поделаешь против всемогущества уполномоченных комиссаров, в особенности против делегатов Комитета общественной безопасности. Хотя Жениссье и сказал в заседании 6 марта: «Каждый член комитета тот же король», но это неверно: они гораздо могущественнее королей; они имеют неограниченное право казнить и миловать. Массад в Анжере, Трюльар — в Сент-Аманде, Нюн — при генерале Марсэ, Паррен — при Сабльской армии, Мильер — при Нюрской армии — все они всемогущи. Клуб якобинцев назначил даже Паррена бригадным генералом. Обстоятельства все изменяют. Комиссар Комитета общественной безопасности держит в своих руках главнокомандующего».

Марат смял бумагу, сунул ее в карман и медленными шагами подошел к Монто и Шабо, продолжавшим болтать и не заметившим, как он вошел в зал.

— Слушай, Монто или Марибон, — говорил Шабо, — я выхожу из Комитета общественной безопасности.

— Почему? Чем ты недоволен?

— Помилуй! Там священнику поручают наблюдать за дворянином…

— А!

— За дворянином, как ты…

— Я не дворянин, — сказал Монто.

— Попу…

— Вроде тебя…

— Я не поп, — заметил Шабо.

Оба расхохотались.

— Ну, расскажи подробнее, в чем же дело? — продолжал Монто.

— А вот в чем. Какой-то поп, по имени Симурдэн, назначен состоять уполномоченным комиссаром при каком-то виконте, по фамилии Говэн; виконт этот командует экспедиционным отрядом, выделенным из армии, охраняющей морское побережье. Теперь дело в том, чтобы не позволить дворянину вести двойную игру, а попу — изменить делу республики.

— Это очень просто, — возразил Монто. — Следует только пустить в ход смерть.

— И я того же мнения, — проговорил приблизившийся к ним Марат.

Оба собеседника подняли головы.

— А, здравствуй, Марат, — сказал Шабо. — Тебя что-то редко стало видно на наших заседаниях.

— Мой доктор предписывает мне брать ванны, — ответил Марат.

— Нужно быть осторожным с ваннами, — заметил Шабо: — Сенека умер в ванне.

— Не беспокойся, Шабо, — сказал Марат, улыбаясь, — здесь нет Нерона.

— Да, но зато здесь ты, — проговорил грубый голос. Это был Дантон, пробиравшийся к своему месту.

Марат даже не обернулся и сказал, наклоняясь к Монто и Шабо:

— Послушайте! Я пришел сообщить вам нечто важное. Нужно, чтобы кто-нибудь из нас троих внес сегодня в Конвент проект одного декрета.

— Только не я, — проговорил Монто. — Меня не слушают, потому что я маркиз.

— И меня тоже не слушают, потому что я капуцин, — заметил Шабо.

— И меня не слушают, потому что я Марат, — проговорил Марат.

Все они замолчали: Из Марата нелегко было вытянуть ответ. Однако Монто решился спросить его:

— Так какого же декрета ты хочешь, Марат?

— Я желаю казни каждого военачальника, который позволит убежать пленному бунтовщику.

— Да ведь такой декрет существует, — заметил Шабо. — Он был принят еще в конце апреля.

— Но на деле он не применяется, — возразил Марат. — По всей Вандее, все только и делают, что позволяют пленным бежать, и все совершенно безнаказанно дают им убежище.

— Ну, значит, Марат, декрет этот не исполняется.

— Значит, Шабо, нужно предложить Конвенту, чтоб он заставил исполнять его.

— Да при чем же тут Конвент, Марат? Это дело касается Комитета общественной безопасности.

— Цель могла бы быть достигнута, — добавил Марат, — если бы Комитет повелел вывесить этот декрет во всех вандейских общинах и показал бы два-три примера.

— На крупных личностях, — добавил Шабо: — на командирах отдельных частей.

— Да, этого, пожалуй, было бы достаточно, — пробормотал Марат сквозь зубы.

— Ну, так за чем же дело стало? — спросил Шабо. — Предложи это сам Комитету, Марат.

Марат пристально посмотрел ему в глаза, что заставило смутиться даже Шабо.

— Комитет общественной безопасности, Шабо, — проговорил он, — это — Робеспьер; а я не желаю иметь с ним дела.

— Ну, хорошо, я поговорю с ним, — объявил Шабо.

На следующий же день было разослано предписание Комитета общественной безопасности, обязывающее объявить во всех городах и общинах Вандеи о неукоснительном исполнении декрета, назначающего смертную казнь за всякое содействие бегству пленных «разбойников» и инсургентов.

Декрет этот являлся лишь первым шагом. Вскоре Конвент пошел еще дальше. Несколько месяцев спустя, а именно 11 брюмера II года (в ноябре 1793 года), когда город Лаваль открыл свои ворота перед вандейскими беглецами, он издал декрет, в силу которого всякий город, который даст у себя убежище бунтовщикам, подлежал уничтожению и срытию.

Со своей стороны европейские монархи объявили в манифесте герцога Брауншвейгского, составленном эмигрантами и управляющим делами герцога Орлеанского, Линноном, что всякий француз, схваченный с оружием в руках, будет расстрелян, и что если хоть один волос упадет с головы короля Франции, то Париж будет стерт с лица земли.

Часть третья

В ВАНДЕЕ

Книга первая

ВАНДЕЯ

I. Леса

В Бретани в те времена было семь грозных лесов. Вандея, — это было возмутившееся духовенство, а союзником этого возмущения являлись леса. Мрак помогал мраку.

Семь так называемых «черных лесов» Бретани были следующие: Фужерский лес, загораживавший пространство между Долем и Авраншом; Пронсеский, имевший восемь миль в окружности; Пемпонский, перерезанный оврагами и ручьями, почти недоступный со стороны Беньона, но имевший удобное сообщение с роялистским местечком Конкорнэ; Реннский, в котором слышны были звуки набата республиканских приходов, довольно многочисленных в окрестностях городов; в этом-то лесу отряд Пюисэ уничтожил отряд Фокара; Машкульский лес, в котором, словно дикий зверь, скрывался Шаррет; Гарнашский, принадлежавший семействам Ла Тремойль, Говэн и Роган и, наконец, Броселиандский, принадлежавший феям.

Один из аристократов Бретани, виконт Фонтенэ, бретонский принц, носил титул «помещика семи лесов». Бретонских принцев не следует смешивать с принцами французскими. Так, например, Роганы были бретонские принцы. Гарнье де Сент, в своем донесении Конвенту от 15 нивоза II года, следующим образом отзывается о принце Тальмоне: «Этот Капет разбойников, считающийся в Мэне и в Нормандии принцем».

История бретонских лесов с 1792 по 1800 год могла бы составить предмет совершенно самостоятельного труда, являясь как бы легендой в обширной вандейской эпопее. У истории своя правда, у легенды — своя. Легендарная правда имеет иное свойство, чем правда историческая. Правда легендарная — это вымысел, имеющий в результате реальную истину. Впрочем, и история, и легенда — обе стремятся к одной и той же цели — к изображению, под видом преходящего человека, человека вечного.