Жан-Луи Фетжен - Вуали Фредегонды

Зигебер повернулся, окинул воина пристальным взглядом с головы до ног и медленно кивнул.

— Ну да, ты ведь не из этих мест…

Произнеся эти слова, он снова отвернулся, явно не собираясь вставать.

— Да что на вас на всех нашло?! — раздраженно воскликнул Готико.

— Возьми сто человек, — приказал Зигебер. — Саксонцев или тюрингцев. И займите виллу. Если вам сразу не откроют ворота, постарайтесь не убивать всех. Скажи Гондовальду, пусть тоже едет с тобой и потом вернется ко мне с донесением.

Готико несколько мгновений переминался с ноги на ногу, но поняв, что король больше ничего не скажет, отошел и быстро начал исполнять его распоряжения.

Вскоре вооруженный конный отряд направился в сторону виллы, заставляя землю содрогаться на своем пути. Зигебер проводил его глазами, затем сбросил с себя оцепенение и закричал, обращаясь к командирам:

— Выступаем! Окружите виллу со всех сторон, чтобы они видели, сколько нас!

Он подбежал к своему коню, вскочил в седло и тут же, вонзив шпоры в конские бока, помчался вперед в сопровождении своей личной стражи. Когда они вплавь пересекли реку и подъехали к границам поместья, войско еще только начало свое движение. Даже самые неопытные защитники виллы могли судить по туче поднятой пыли, какое огромное войско направляется к ним. Зигебер остановил коня на некотором расстоянии от центральных ворот, возле которых Готико и Гондовальд разговаривали со стражниками. Это продолжалось недолго — ворота распахнулись, и какого-то человека буквально вышвырнули оттуда им под ноги. Еще некоторое время длились переговоры, потом Гондовальд спешился, выхватил меч и вонзил его в согнутую перед ним спину человека. Тот рухнул на землю, даже не вскрикнув. Зигебер, с того расстояния, на котором он находился, не слышал вообще ничего. Потом Гондовальд снова оседлал коня, а отряд Готико устремился к воротам.

Все было кончено. Гарнизон сдался, выдав на расправу, очевидно, командира. Зигебер спешился, попросил пить и расположился в тени березы. Он снова погрузился в задумчивость, когда к нему спешно подъехал Гондовальд с донесением.

— Ваше величество, нужно, чтобы вы сами туда вошли, — задыхаясь, произнес он.

Поскольку воин заслонял солнце, Зигебер очнулся и, поднявшись, увидел побагровевшее, покрытое потом лицо своего стражника и кровоточащий порез на его правой руке — вплоть до широкого медного браслета на запястье, с которого вражеский клинок, должно быть, соскользнул.

— Что там произошло? Они сопротивлялись?

— Все кончено, — Гондовальд улыбнулся. — Там, внутри, была всего какая-то дюжина людей — они защищали королевские покои.

— А потом?

— Я точно не знаю… Лучше вам пойти туда самому. Зигебер слегка улыбнулся в ответ, вскочил на коня и подождал, пока то же самое сделает его стражник, которому мешала раненая рука.

— Отправляйся к целителям, — велел Зигебер.

— Ну нет, — заявил Гондовальд, — не хочется пропустить самое интересное.

Зигебер недоуменно покосился на него, затем оба, не сговариваясь, пустили коней рысью. Они миновали лежавшее на земле тело человека, вышвырнутого защитниками гарнизона, и въехали в ворота.

— Кто это был? — поинтересовался Зигебер, спешиваясь.

— Новый управитель. Старого, который служил в этом поместье много лет, Хильперик убил. А нового они не любили.

Вслед за своим стражником король миновал общий зал и поднялся по витой лестнице наверх. Это не потребовало особых сил, но Зигебер был весь в поту, дыхание у него прерывалось, сердце быстро стучало. Он старался смотреть в спину Гондовальда, но краем глаза постоянно замечал знакомые лица и обстановку. Сознание того, что он вошел сюда вооруженным, наполняло его смешанным чувством стыда и страха, и он не видел, что его воины улыбаются ему. Наконец, столкнувшись у начала лестницы с несколькими людьми, собирающимися уносить вниз тела защитников, он прошел верхний зал, полный тюрингских и саксонских наемников. Некоторые из них были ранены. Около десяти мертвых тел лежали на полу.

— Так что? — не выдержал Зигебер, когда Гондовальд обернулся к нему.

— Там, — ответил вместо Гондовальда Готико, приближаясь к королю и указывая на дверь королевской спальни.

— Что ж…

Зигебер едва взглянул на наемников, и его стражники уже все поняли.

— Kummen oll erab! — закричал Гондовальд. — Hoolen de doodenen bidd![61]

Готико подошел к низкой двери, слишком хорошо знакомой Зигеберу. За этой дверью умер его отец. Стражник с обнаженным мечом в руке открыл дверь и наклонился, чтобы первым войти в комнату. Зигебер вошел следом за ним и остановился на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к полусумраку. Когда он разглядел, кто находится в комнате, ему понадобилось еще несколько мгновений, чтобы прийти в себя от изумления.

— Убери оружие в ножны, — приказал он Готико. — Негоже размахивать мечом перед лицом королевы.

Затем он подошел к кровати, на которой сидела Одовера с двумя сыновьями по бокам. Третьего, самого младшего, она держала на коленях.

— Обнимите меня, сестра, — он распахнул объятия. — Вам незачем меня опасаться.

Для твоего отца, без всякого сомнения, это был самый ужасный год. Не потому, что он был побежден — в этом не было никакого стыда, если сражение было достойным, — но потому, что ему сохранили жизнь иподвергли глубочайшему унижению на глазах жены и сыновей.

Что-то сломалось в нем в тот год. До этого времени он мог действовать с безрассудством бешеного пса, с великолепной беспечностью, поскольку полагал, что ему нечего терять. После потери Парижа и судилища, устроенного над ним братьями, он вернулся на свои земли и там залечивал раны, глубоко угнетенный этой чередой неудач. Хвала Богу, я не присутствовала на этом судилище, иначе он, разумеется, избегал, бы меня, как избегал с тех пор всех, кто стал свидетелем его поражения. Вспоминая об этом сегодня, думаю, что именно тогда, он решил развестись с Одоверой.

Вскоре он снова захотел меня увидеть — прежде всего потому, что желал меня больше, чем всех остальных своих любовниц, но также и потому, что Уаба позаботилась о том, чтобы он уже не смог обходиться без меня.

Мне не стоило бы писать об этом. Ты можешь подумать, что твоя мать — ведьма, как называли ее плохие люди, что она привязала к себе твоего отца, колдовством, а не любовью. Конечно же, любовь существовала между нами, но зелья, которые готовила Уаба, держали в плену его душу и удваивали наслаждение.

Я не жалею о том, что использовала их. Я была покинута, отвергнута, я стояла на краю бездны, преданная всеми и более несчастная, чем когда бы то ни было. Были мгновения, когда мне не хотелось больше жить. Конечно, все это дало Уабе невероятную власть надо мной, и иногда мне казалось, что я снова стала ее ученицей, ее игрушкой. Позже я избавилась от этого ощущения.

Однако все это не помешало наступлению чудесного лета. Когда все испытания остались позади, мы пережили мгновения истинного счастья и покоя. Мы не были ни столь богатыми, ни столь могущественными, как того хотел Хильперик, но мы были живы, и все снова казалось возможным.

Глава 10. Королева Руанская

Зигебер был уже здесь — он сидел возле трона Карибера рядом с каким-то незнакомым епископом. Вероятно, это был посланец Гонтрана. С прошедшей зимы дворец короля Парижского сильно изменился — это впечатление еще усиливала теплая летняя погода. Стены были выбелены, расписаны красной краской и охрой или украшены гобеленами. Появились новые окна с решетчатыми переплетами, сквозь которые зал заливали потоки солнечного света. В глубине зала, позади трона, с потолка свешивалось огромное королевское знамя с вышитыми на нем золотыми лилиями, укрепленное на потолочных балках, выкрашенных красной и золотой краской. Огромные владения Карибера сделали его богатым человеком, и он явно старался это продемонстрировать.

Хильперик чувствовал себя жалким в своих дорожных одеждах, покрытых пылью, без всяких украшений и золотого венца, без оружия, если не считать парадного кинжала, без свиты. И как будто окружающей роскоши было недостаточно для его полного унижения — зал был полон людьми. По обе стороны центрального прохода, ведущего к трону, выстроились, кажется, вся знать и все рыцари Карибера: тут были женщины в ярких нарядах, воины, с деланной небрежностью демонстрирующие роскошное оружие с золотой насечкой, в пурпурных плащах, с браслетами на запястьях, украшенных драгоценным камнями; множество монахов и иных священнослужителей; даже дети. А вокруг короля стояли все придворные в полном составе: дворцовый управитель и его помощники, референдарии, кастеляны, сенешали, капелланы и привратники — все с гордостью выставляли напоказ свои знаки отличия.