Когда наступает время. Книга 1. - Ольга Любарская

— Я хочу взглянуть на маску.

— Не тормоши старику душу. Настанет момент, сам тебя позовет. Так, да, я про разговор с Лисиппом. Похоже, он изведет скоро все золото империи в поисках совершенства.

— Я завоюю еще. Лишь бы нашел. Статикрат, а что именно его не устраивает?

— Ваяет мертвое лицо из живого материала и на себе волосы рвет. Издевается, мол, над ним Гефестион. То левым глазом подмигнет, то правым. Характер ведь у хилиарха капризный был, так он и на смертном одре его проявляет. Да, и недолюбливал он Лисиппа. Так что, самое время старика изводить.

Теплая волна пробежала по телу Александра, впиталась через кожу, уютно разливаясь в груди. Слова архитектора показались подарком памяти друга. Разве кто-то мог сказать лучше? Гефестион… Он все еще такой, каким его любил Александр.

Бездействие и уныние, в коих Александр пребывал вот уже дней пятнадцать, все явственнее накладывали на него отпечаток. Прорицатели спорили о судьбе царя, хотя сам он уже начал терять интерес к предсказаниям. Мысли о завоевании Аравии и строительстве новых судоверфей все больше занимали голову, и Александр вызвал к себе заметно отяжелевшего в нескончаемых обжорствах Неарха. Тот не помедлил явиться, шумно дыша и неестественно широко расставляя фундаментальные ноги. Глядя на его отполированные постоянным трением и лишенные из-за этого растительности внутренние стороны бедер, Александр невольно вспомнил своего учителя Леонида. Тогда в Пелле он глыбой падающей скалы внезапно навис над ползающим за жуком мальчонкой. Уткнувшись взглядом в основание этой скалы, Александр не решался сразу поднять голову, чтобы увидеть вершину. Рыжие густые кудри жестко колосились на мощных икрах, давали проплешину на коленях и вновь густели, оставляя голыми трущиеся друг о друга внутренние части бедер. В отличие от рыжей шерсти Леонида темная растительность, словно доспехи катафрактория (7), скрывала тело наварха, редея и истоньшаясь лишь на пятках, коленях, бедрах и лопатках Неарха.

— Пока ты со мной, — в голосе Александра скользнули мягкие шутливые нотки, — Зевсу трудно будет обрушить на мою голову небо.

— Даже, если меня не будет, оно переломится о голову Кратера, — весело ответил критянин, сузив блестящие глазки.

— Ты не голоден?

— Шутишь?

— Шучу. Может…

— Не откажусь, — перебил его Неарх, по-хозяйски наливая в килик вино. – Ты, как всегда щедр, властитель мира.

— И тебе доброго здравия, хозяин морей.

— Морей, — загадочно повторил Неарх. — Где они, эти моря? Ты, видно, решил иссушить меня на берегу.

— Да, вижу. Совсем уже усох.

— Совсем. Только шкурка и чуток мяска на костях.

— Чуток. Кости так гремят, что земля сотрясается. При каждом шаге бедняге Аиду (8) камни на голову сыплются.

— Бедняга! Сочувствую. В тартаре (9) беспорядок! Ай-я-яй!

— Так вот. Я решил выручить Аида, затем тебя и позвал.

— Во как! — воскликнул заинтересованно Неарх. — Что именно спасет Аидово царство?!

— Аравия.

— Аравия?! Уж не…

— Все так, дружище.

— Ара-а-вия. Неужто мы вновь сдвинемся?! Я знал, ты не усидишь на месте!

— Просто, глядя на тебя, я опасаюсь потерять армию.

— И правильно боишься! Она уже еле шевелится.

— С тобой во главе.

Огромные ладони критянина окутали плечи царя пылающим жаром.

— Александр, — вошедший страж поперхнулся, застав друзей в горячих объятьях.

Самодержец высвободился из кольца объятий Неарха, одернул одежду, придавая позе царственность.

— Я-я-я, — промямлил юноша, — хотел доложить…

— Так докладывай, или ты уже передумал? — весело спросил Александр.

— Из Греции прибыл Анаксарх, — выдавил из себя молодой человек. — Он просит о встрече с тобой.

— О-о-о! — простонал Неарх. — Александр, я, пожалуй, пойду. Все, что угодно, но занудство этого зажившегося скелета я не вынесу. От его умствований у меня мозги порастают мхом. Зайду лучше к Птолемею. Добрый друг в сочетании с хорошим куском мяса, что может быть лучше?!

— Только два куска мяса! Передай ему привет. Кстати, я слышал, Таис (10) должна прибыть со дня на день.

— Уж не знаю, по силам ли ей дорога. Уже рожать скоро.

— Вот Птолемей молодец! — воскликнул Александр. — Не то, что ты! И поесть любит, и делом успевает заняться.

— Делом! Тут много ума не надо.

— Не скажи. Сыновей стругать, это тебе не войны воевать!

— Кому как! Что по чести, так изгибы триеры меня возбуждают гораздо больше, чем те же линии у бабы!

— Давай-давай, иди! Возбуждайся! Но одна загадочная женщина все же ждет тебя!

— Какая такая женщина?!

— Аравия.

Анаксарх вошел в приемную размеренной неспешной походкой, известной на всю Грецию. Люди говорили, что истинный философ узнается по походке. Анаксарх делал каждый шаг, словно высчитывал, как ставить ногу и выворачивать носок. Тело при этом оставалось спокойно-безразличным к колебаниям попираемого мира. Грек был скорее красив, нежели наоборот, да и телосложение его казалось совершенным, хотя, присмотревшись, трудно было найти идеальные пропорции. Он был скорее «да», чем «нет», несмотря на то, что в следующее мгновение мог выглядеть наоборот. Философ был уже немолод, но возраст можно было определить с разбросом в пару десятков лет. Единственное, что в нем оставалось однозначным и бесспорным — это вкус. Дорогие ткани одеяния и изысканные камни украшений выдавали достаток. Философская школа Анаксарха славилась популярностью, и последователи нескончаемым потоком проходили через нее.

— Приветствую тебя, Александр, — начал грек, слегка склонив голову.

— И тебя, — царь склонился, оказывая гостю величайшую почесть. — Я ожидал тебя ближе к похоронам. Как там Греция?

— Обычно. Все еще на старом месте.

— У тебя здесь дела, или какой иной интерес?

— Я бы сказал интересные дела, в равной степени, как и деловой интерес. Редкая возможность поговорить с приверженцами разных философских школ. Это интересно. Не часто выпадает повод собрать вместе столь влиятельных людей. Кроме того, я привез тебе письмо от царицы. Я посещал ее перед поездкой.

Анаксарх извлек откуда-то свиток, размеренным жестом протягивая его Александру.

Совсем юный прислужник внес в зал поднос с изысканными угощениями. Орехи, финики, доселе невиданные в Греции лакомства богато располагались на блюде. Анаксарх неспешно и изящно отправлял в рот угощение, тщательно пережевывая каждый кусок, пока Александр читал письмо матери. Закончив, царь небрежно швырнул свиток на стол и несколько нервно потянулся за кубком.

— Не смею спрашивать, что пишет мать-царица, — поинтересовался философ.

— Ничего нового. Опять жалуется на Антипатра, кроя его далеко не лестными сравнениями.

— Насколько я могу судить, они сто′ят друг друга. Это равно нужно обоим, чтобы чувствовать себя в форме. Сколь скучной стала бы жизнь в провинции, лиши они себя столь привлекательного удовольствия.

— В провинции? — переспросил Александр, удивленно приподняв бровь.

— Именно. Так считает Олимпиада. Она не пишет тебе об этом?

— Если б не писала, я бы решил, что она нездорова.

— Царице надо блистать. Она достойна этого. Да, и старый вояка обрел бы вполне заслуженный покой. Отчего ты не пригласишь ее в Вавилон?

— В Вавилон? Посмотри, где я сам!

Анаксарх улыбнулся, поняв, что достиг того, зачем сейчас и находился здесь.

— Там, где пожелал сам.

Пауза, намеренно выстроенная греком, заставила царя насторожиться.

— Александр, — философ понизил голос. — Ты — величайший из воинов всех времен.

Царь откинулся на спинку кресла, слегка запрокинув голову. Слова грека нравились ему.

— Ты, — продолжил Анаксарх, — затмивший богоподобных героев…

— К чему ты клонишь? — перебил Александр. — Опусти все это и говори суть.

— Хорошо, — также спокойно продолжил грек. — Хочешь прямо, я скажу. Знаешь, в чем проявляется старость? Не в том, что силы покидают тело, а в том, что в начале его покидает дух, и страх заполняет это место.

— Постой. Не хочешь ли ты сказать, что я старею?

— Я сказал лишь то, что сказал. Если ты примерил мои слова на себя, значит, сомневаешься в себе. Разве нет? Вспомни Пармениона. А ведь некогда он тоже был великим воином. Я помню, как гремели небеса, содрогаясь его славой.

— Причем здесь Парменион?

— Это уже легенда, как ты всегда ставил дерзость супротив осторожности и молниеносность в оппозицию здравому расчету.

— То требовали обстоятельства.

— Обстоятельства, говоришь? Нет. Обстоятельства бывают тогда, когда надо оправдать неудачу. То был вызов. Вызов обстоятельствам. А сейчас, находясь здесь, ты сам призываешь их.

— Уж не хочешь ли ты обвинить меня в трусости?! — взорвался Александр.

— Видишь, — Анаксарх продолжал говорить спокойно. — Коли ты сам произнес это, значит, об этом и думаешь.

Царь почти захлебнулся гневом, но философ неспешно положил в рот