Нора Лофтс - Королева в услужении

— А я обрадовалась бы еще больше, если бы свободы можно было бы достичь мирным путем, — проговорила Альенора. — Но это едва ли осуществимо.

Она чуть было не добавила, что Генриху-младшему никогда не одержать победы над отцом, а значит, и не вызволить ее… Ричард, пожалуй, смог бы. Но какая мать скажет вслух что-либо подобное?

А скоро наступил момент, когда Альенора была рада, что не принизила достоинства Генриха-младшего даже перед верной Амарией, поскольку следующей новостью, полученной не от Алберика, а через специального курьера короля, было сообщение о смерти первого сына. Бунт трех молодых правителей против старого короля, который предвидела Альенора, не успел начаться, как Генрих-младший подхватил лихорадку и умер, обуреваемый — так говорилось в послании — раскаянием. Перед смертью он послал за отцом, чтобы с ним повидаться, но Генрих-старший не поехал, опасаясь западни. А веселый, легкомысленный, любивший наслаждения принц-наследник придумал себе странную форму покаяния — приказал слугам приготовить ему предсмертное ложе из кучи древесной золы.

Печальное известие тяжело отразилось на душевном, состоянии Альеноры, которая и без того начала постепенно терять мужество. Тайное предпочтение Ричарду — больше всех походившего на нее — никогда не влияло на ее отношение к Генриху-младшему, которого она тоже любила. И вот теперь, когда ничто не отвлекало Альенору от грустных мыслей, когда она была отрезана от детей, в которых она могла найти утешение, ей угрожала опасность впасть в меланхолию.

Заботливая Амария очень расстраивалась, видя, как часто Альенора замирала с иголкой в руке, устремив свой взор в пустоту, и как затем ее глаза медленно заволакивали слезы.

«Всемилостивая Матерь Божья, — молила Амария в такие минуты про себя, — сделай что-нибудь, отвлеки ее мысли от этой утраты».

А она посчитала это ответом на свои молитвы, когда действительно произошло что-то из ряда вон выходящее — визит принца Иоанна. Он прибыл, с точки зрения Амарии, в самый критический момент. Все последние недели она не уставала уговаривать Николаса Саксамского заменить ненавистное Альеноре пиво вином, которое она охотно пила, и сырые дрова, которые больше дымили, чем горели, на сухие поленья. Чаще всего она наталкивалась на категорический отказ, однако этим утром — ветреным, но солнечным — ее просьба относительно непродолжительной прогулки на свежем воздухе в саду была удовлетворена, и она, довольная, помчалась к своей госпоже, чтобы поскорее сообщить радостную весть.

— Ты умоляла об этом, желая мне добра, не так ли? — сказала Альенора и, выглянув из окна, продолжала: — И тем не менее, Амария, я останусь в комнате. На дворе очень ветрено…

— Но вы ведь любите ветреную погоду! Вы много раз говорили мне, что обожаете ветер, особенно когда он дует с востока, из Аквитании. А однажды при очень сильном ветре вы даже утверждали, что чувствуете запах виноградников.

— А сегодня он мне будет неприятен, — сказала Альенора и, отвернувшись от окна, зябко повела плечами.

Каким бы мелким ни показался этот эпизод, он был достаточно выразительным — указывал на движение в опасном направлении.

«Стоит только апатии овладеть нами, и мы пропали, — подумала Амария, — стоит лишь распуститься, и тогда смерть. Десять лет мы стойко держались, надеясь, превращая каждую мелочь в событие, упорствуя. И мы сохранили здоровье и ясный ум. Десять лет подобно скале, выдерживающей натиск морских волн, а теперь начинаем осыпаться».

И притворно-весело Амария проговорила:

— Ну что ж, меня это устраивает. Всегда с трудом переносила ветер. Я подброшу в камин дров, закрою занавески, и мы уютно поиграем в шахматы. Сегодня я обыграю вас. Вот увидите!

Но даже этим словам была присуща определенная горечь: в последнее время Альенора утратила прежний интерес к шахматам.

Не успели они расставить фигуры, как за дверью в коридоре послышался какой-то шум, затем в комнату, кланяясь и шаркая ножкой, вошел их тюремщик, за ним, толкаясь и ухмыляясь, ввалилась толпа пажей и вместе с ними… Иоанн!

Он был достаточно умен, чтобы не сказать ничего, кроме слова «мама». Никаких объяснений причин его внезапного появления. Просто — вот он собственной персоной, живой, улыбающийся и красивый. Все ее дети были красивыми и всегда нарядно одетыми. В данный момент он олицетворял их всех, весь ее выводок: трех прелестных девушек, выданных замуж и разбросанных по свету, покойного Генриха, Ричарда Аквитанского и Джеффри Бретанского.

С приездом Иоанна в замке поднялась суматоха. По его словам, зная, что неожиданный приезд застанет обитателей врасплох, он захватил с собой необходимые продукты. Затем он распорядился подготовить все для пиршества. Говорил же Иоанн главным образом об Ирландии. Потом, размышляя в более спокойной обстановке, Альенора осознала, что он толковал так, будто находился в этой стране весь период, который она провела взаперти в Винчестере. Но когда он очень смешно описывал обычаи и образ жизни ирландских вождей, подобные мысли показались бы неуместными. Он принес с собой дыхание внешнего, беспокойного мира, а также рассказал о Джоанне, живущей на Сицилии, об Альеноре, которая вышла замуж за самого богатого короля и тратила огромные суммы, возводя дворцы, устраивая турниры и великолепные празднества, о Джеффри и его детях, о Ричарде, усмирившем непокорную аквитанскую знать. За какой-то час он согрел ей сердце и целиком изменил ее умонастроение. Она больше не была женщиной, потерявшей одного сына; она чувствовала себя матерью счастливой, благополучной семьи. Альенора уже не считала себя заключенной, лишенной всяких надежд. Ее младший сын, которого она до тех пор как-то не принимала в расчет, пришел ей на помощь. Но за столом, уставленным блюдами с олениной, апельсинами и фигами, а также бутылками вина из Бордо, о котором Альенора столько мечтала и которое Иоанн привез с собой, он внезапно сменил тему разговора.

— До недавнего времени, — сказал он, — отец — нужно отдать ему справедливость — относился ко мне очень доброжелательно, но все-таки обращался со мной, как с ребенком. Сейчас положение изменилось. После моего возвращения из Ирландии и смерти Генриха он охотнее прислушивается к моим советам…

— Значит, он сильно переменился!

— Именно так. Дорогая мама, вам едва ли захочется обсуждать со мной вашу ссору с отцом, но я уверен, что при правильном подходе ее можно теперь уладить.

Иоанн поставил локти на стол и положил подбородок на раскрытую ладонь левой руки. В голове Альеноры вихрем пронеслось множество разнообразных мыслей. Быть может, как раз изобретательному и хитрому Иоанну, а не грубоватому и прямолинейному Ричарду суждено распахнуть двери ее темницы? И не означало ли улаживание ссоры, что ей придется вернуться в Лондон и занять свое место среди людей, которые, в угоду Генриху, целых десять лет называли ее убийцей и распевали на улицах песни о ней и красавице Розамунде, песни, в которых странным образом важное, хотя и явно преувеличенное место занимали маленькая шкатулка для рукоделия и шелковые нитки для вышивания? И какое значение могла иметь новая склонность Генриха прислушиваться к советам? Решительно отбросив пока все эти мысли, она почти в старой привычной манере сказала:

— Иоанн, ты должен понять. Твой отец глубоко оскорбил меня, обвинив в убийстве без всяких на то оснований. Он захватил меня обманом и продержал целых десять лет в заключении. Я скорее умру здесь в тюрьме, чем попрошу у него пощады лично или через кого-нибудь еще. Я знаю, что говорят и поют обо мне на улицах Лондона… и только из желания доставить ему удовольствие. Это свидетельствует о том, какого он обо мне мнения. Я никогда опять не стану его женой, королевой Англии, и если ты хочешь мне помочь, то попроси его выпустить меня на свободу и позволить уехать в мои собственные владения.

— В Пуату, где светит солнце, в Аквитанию, где растет виноград? — Унизанные перстями пальцы Иоанна крепко стиснули кожицу апельсина, которую он вертел в руках. — Ричард теперь — не забывайте об этом — наследник английского трона. — Приятный и ровный голос Иоанна сделался каким-то жестким, скрипучим. — Именно это я имел в виду, когда говорил о переменах… и планируя, я никогда не упускал из виду тот факт, что, прежде чем стать королевой, вы были герцогиней. Вы доверите мне сделать за вас ход в этой игре?

Бесчисленные воспоминания о его коварстве даже в раннем детстве вихрем пронеслись у Альеноры в голове, подобно шмелиному рою, каждый эпизод со своим жалом. Недаром другие ее сыновья прозвали его «Пронырливым Иоанном».

— Какой ход, Иоанн, и в какой игре? — спросила она резко.

— Ах, кто знает? — ответил он, улыбаясь. — Я составляю планы по ходу дела. Какой это будет ход, я не в состоянии пока сказать, но игра? Ну что ж, назовем ее «Вызволение королевы из заточения». Вполне подходящее название, вам так не кажется?