Генрих Эрлих - Иван Грозный — многоликий тиран?

На следующее же утро повлекли нас с Иваном дальше, по Дубне, Волге и Шексне к обители Святого Кирилла. Пытался я направить всех обходным путем, через заволжские пустыни, но того мне не удалось. Я ведь не только оттягивал время прощания с братом, я до последней минуты все надеялся на чудо, на то, что возложит какой-нибудь святой старец руки на Ивана и возвратит ему Господь здоровье. Но как накрыли Ивана схимой, закрыв от него свет белый, так и для меня свет надежды погас. В таком я удручении пребывал, что даже не помню ясно, как обратно в Москву возвращались.

Но не один я надеждой на чудо жил, весь народ московский во все те недели молитвами своими Ивана не оставлял. Едва опустевший поезд царский показался в виду Москвы, как вывалили все жители на улицы и окрестные поля и смотрели в тревожном ожидании, не явится ли им царь Иван в одеянии блестящем, красивый, сильный и мудрый, каким он навсегда остался в их памяти. Когда же не увидели его, то и для них последнее упование иссякло и вознесся над Москвою плач великий.

Рассказывают, что послы и купцы иноземные, в тот день в Москве обретавшиеся, были немало тем озадачены и расспрашивали людей московских, что за горе приключилось.

— Надежда умерла, — отвечали им люди, стеная и плача, — вознесся к Господу ангел светлый, чистый, как младенец.

И вновь поразились иноземцы любовью русского народа к властителям и поспешили донести в свои страны весть о гибели младенца-царевича.

Грамоты те, как положено, в Посольском приказе перехватили и боярам ближним на рассуждение представили. Те решили, что так даже и лучше выходит, грамоты свернули вновь, как были, и отправили, кому они положены были. Свои же извещения об изменениях на престоле Московском изорвали, как и не было их.

Не испил я еще до конца чашу страданий! Лишь ступив под крышу дворца, где жил я от рождения рядом с братом, осознал в полной мере, что я потерял. И низверглась душа моя на дно пропасти, и бродил я по комнатам, навеки опустевшим, рыдая и повторяя непрестанно: «Один я остался на всем белом свете!»

И в этот момент, когда дошел уже до последней черты, у которой и жизнь не мила, подошла ко мне моя княгинюшка, и обняла меня за голову руками своими ласковыми, и, чуть притянув к себе, осушила поцелуями нежными слезы на моих щеках.

— Ты не один, у тебя есть жена любящая! — так повторяла она, ведя меня за руку к жизни новой.

Затворился я тогда на своей половине и несколько недель не выходил никуда из спальной, только чтобы не расставаться с княгинюшкой моей дорогой, единственной. Друзья же мои, горе мое уважая, меня делами разными государственными не беспокоили.

Но то я не выходил и с княгинюшкой не расставался, а она выходила, потому как по великой доброте своей не могла кинуть в горе и тягости подругу свою ближайшую — Анастасию.

И вот прибегает как-то княгинюшка, вся белая, и призывает меня срочно в палаты царицынские. Я испугался, ведь до сроку Анастасии еще много времени оставалось, вдруг беда! Едва переменив кафтан и нахлобучив шапку, бросился вслед за княгинюшкой. На пороге малой столовой палаты столкнулся с князем Мстиславским, тяжело отдувающимся, а как протиснулись в двери, так узрели не только Анастасию, растерянную, но, слава Богу, здоровую, но и митрополита, и всех ближних.

— Получил я грамотку от игумена Святокирилловой обители, — начал митрополит, когда все необходимые приветственные слова были сказаны, — доносит он, что новопостриженный инок Василий, благословение у него испросив, отправился в мир нести слово Божие.

Воцарилось долгое молчание. Даже я пребывал в смятении, пытаясь разобраться в своих чувствах, кажется, то была не радость. Что уж о других говорить!

— Да как он смел государя отпустить! — взорвался, наконец, Мстиславский на правах старшего.

— Не царя Ивана, и не бывшего царя, а только смиренного инока Василия, — поправил его тихо Макарий, — Господь его осенил и путь ему указал, и не скромному игумену той Воле противиться. Тому никто, даже и я, воспрепятствовать не может.

С тем и разошлись задумчивые. Что тут еще скажешь!

Анастасия уже на сносях была, когда донесся до нас слух о появлении в Москве нового блаженного именем Василий. Народ московский, по натуре своей недоверчивый, к новому блаженному сразу проникся и сопровождал его всюду, и в слова его любые благоговейно вслушивался. Я не знал, что и думать. Приказал сообщать мне обо всех появлениях блаженного и даже бросался два раза в указанные места, но опаздывал. И к греху своему, чувствовал от этого облегчение — очень уж я страшился той встречи.

В те последние дни и ночи княгинюшка почти не бывала на нашей половине, проводя все время у постели Анастасии. Я метался по комнатам, не находя себе места от страха за будущего младенца и отгоняя мысли о блаженном. Не отогнал, а накликал, прибежали с известием, что видели блаженного на Воздвиженке. Я было отмахнулся — не ко времени! — но какая-то сила неудержимо влекла меня, и я устремился вниз. А за мной рынды подхватились, я ведь без охраны не выезжал. Пока коней седлали, пока до Воздвиженки, толпу плетками раздвигая, доскакали, блаженного уже и след простыл, но что-то препятствовало мне вернуться, и я принялся рыскать по окрестным улочкам. А не найдя никого там, выехал к рядам торговым и выглядел толпу человек в двадцать, следующую чуть поодаль за нищим, возвышающимся на голову над всеми. Я стал осторожно продвигаться вперед, внимательно всматриваясь.

Нищий был не стар и когда-то очень силен — на исхудалом костяке перекатывались узлы мышц. Черные от грязи ноги месили ноздреватый мартовский снег, сквозь лохмотья, больше на сеть рыболовную походящие, виднелись тяжкие вериги. Спутанная рыжеватая борода спадала на грудь, а вот волосы на голове были не особенно длинны и не скрывали полностью ушей. От них, узких, вытянутых — царских! — ушей я не мог отвести взгляд и в замешательстве ощупывал правой рукой свое ухо, ища подтверждения и боясь его.

Тут нищий вдруг остановился и в каком-то волнении стал оглядываться по сторонам, как бы прислушиваясь. Он скользнул взглядом по мне и раз, и другой, и, заглянув в его глаза, я понял, что это не брат мой, это — сосуд Господа.

Но вот он вроде бы успокоился, сделал несколько шагов и остановился у сбитенщицы, показывая ей пальцем попеременно на ковш и на свой рот. Сбитенщица спохватилась обрадованно, откинула меховую полсть с кадки, зачерпнула полный ковш, протянула нищему с поклоном. Тот выпил жадно, обжигаясь, и, вернув ковш, перекрестил торговку. Тут уж все, кто вокруг был, налетели на нее, суя ей свои полушки, и кадку до дна выхлебали, стараясь к ковшу приложиться в том же месте, что и блаженный.

А тот вдруг опять заволновался, воздел руки к небу и возопил:

— Грядет отрок, ликом светел, душою возвышен! Но толпятся вкруг него слуги лукавого! В ересь ввергнут, блудом осквернят, кровью оскоромят! Молитесь, люди добрые! Не дайте душе грядущей сгинуть в геенне огненной! Не покиньте страждущего в грехах его! Не отриньте кающегося! И воздастся вам!

Я слушал в ужасе. То не брат мой кричал, то — уста Господа.

И в этот момент ударил колокол в Кремле, его я всегда узнаю, он храма Благовещенья. То была весть о том, что царица Анастасия родила сына. И понесся радостный перезвон по всей Москве, я же вспоминал недавние слова блаженного и связывал их невольно с этой вестью, и с каждой минутой все более ужасался.

Тут блаженный оборотился в мою сторону и, глядя сквозь меня, вдруг произнес тихим, до боли знакомым голосом:

— Испугался, Гюрги? Не бойся, светлый князь, ничего не бойся, тебя Бог защитит. — И тут голос загремел вновь: — Но и ты других защити! Помни о клятве!

Я не сразу пришел в себя, когда же спрыгнул с лошади, чтобы броситься к блаженному, он уже уходил от меня сквозь расступающуюся перед ним толпу. И я остановился, скорбя душой, и перекрестил его на прощание, его — Блаженного Всея Руси!

Конец первой части

Часть вторая

ГРОЗНЫЕ ОТРОКИ НА ЦАРСТВЕ

Глава 1. Ересь жидовствующих

Как изменилась моя жизнь! На протяжении многих лет я находился в гуще событий, бок о бок с братом занимался нелегкими делами управления державой, участвовал в походах ратных, со своеволием боярским боролся, на Москве наместничал и другие земли объезжал для догляду хозяйского. А сколько времени и сил положено на споры о будущем державы Русской, о том, что сделать надобно для ее процветания на счастье народа и страх врагам! И вот все рухнуло в одночасье. Уподобился я старцу, раздавшему все имущество детям своим и вдруг увидевшему, что никому он не нужен. Сыт, одет, крышей над головой обеспечен, но то не радует, ибо не слушают слова его и даже не спрашивают. И досада берет от промашек наследников, кои он ясно видит и легко бы своим советом предотвратил, и вскипает гнев от порушения дела рук его, и проступает горечь оттого, что даже гнев его никого не страшит, а только смешит.