Владимир Буртовой - Cамарская вольница. Степан Разин

— Эва! — воскликнул сотник, с сожалением отодвигая недопитое в кружке вино, усмехнулся. — Мы гулять, а нас на дело звать! Ну, коли сам царский стольник призывает, стало быть, надо идти без мешкотни.

У подьячего лицо поворотило на сторону, словно ненароком зубами даванул камешек, попавший в пшенную кашу.

— Что такое? — не понял Михаил Хомутов, уже привстав из-за стола. — Али зуб заныл?

— Моими зубами, братцы, можно ваши пульки от пищалей плющить! — отмахнулся Алешка Халдеев от такой догадки Хомутова. — Думается мне, грех великий будет от такого стола впопыхах и трезвым вашему сотнику убегать? Аль не прав я, стрельцы? И вам не жаль сотника?

Стрельцы рассмеялись намекам подьячего, а Михаил Хомутов озадаченно сдвинул брови, не понимая воеводского посланца.

Алешка пояснил свою задумку:

— Так ведь я мог и не вдруг отыскать нужного воеводе сотника! По городу в поисках такового таперича можно и час, и два, и три шастать. Вона на улицах какая кутерьма, страх божий!

Стрельцы, уже малость выпившие, снова дружно рассмеялись.

— Не прав медведь, что корову задрал; не права и корова, что в лес зашла! — выкрикнул возбужденный Митька Самара. — Не прав воевода, что лихого питуха послал, не прав и питух, что к бражному столу поспел! — Он набулькал подьячему в чарку, подвинулся, освобождая место рядом с собой.

Хомутов с улыбкой опустился на скамью, подвинул к себе отвергнутую было кружку.

— Ну, коль так, продолжай, подьячий, и далее бродить по тесным и темным астраханским переулкам, а то мы нашего освобожденца Никиту не до конца еще дослушали. Пей, братец, и без робости бери со стола закуски.

Подьячий действительно без всякого стеснения присунулся к вину и яствам, а хитрым ухом заодно и к стрелецкому разговору: когда состоишь на службе не в больших чинах, иной раз знание чужой судьбы или тайны важнее лишнего серебряного рублевика!

— Так вот, братцы, и очутились мы с Ибрагимом, — Никита глазами указал на горбоносого казака, лицом схожего на выходца из-за Кавказских гор, каковых Алешка Халдеев не единожды прежде встречал в Астрахани на торгах, в лихой ватаге Степана Тимофеевича, на струге под началом Ромашки Тимофеева, есаула доброго и храброго. Погромив невольничий центр — Дербень, Разин поплыл на юг. Добрались мы и до Решта, — Никита повернулся к «персиянке», ей одной пояснил: — Был я, Луша, в вашем доме, да он пуст оказался. Бежал тезик Али и тебя увез, едва лишь прознал о подходе наших стругов к городу. — И снова продолжил рассказ для всех: — Из злопакостного Решта послал атаман Разин доверенных посланцев в шахскую столицу город Исфагань, к самому шаху Аббасу, еще не зная, что старый шах скончался, а на троне восседал его двадцатилетний сын Сулейман…

— Эх, меня там не было! — воскликнул Митька Самара и, малость захмелев, гребанул пятерней по темным волосам. — Святую Москву не видел еще в жизни ни разу, так хоть Аббасов стольный град поглядеть…

Никита Кузнецов невесело улыбнулся, потом лицо его стало суровым, и он с какой-то незнакомой стрельцам резкостью высказался:

— Москва, брат Митяй, от нас не уйдет! А что в Исфагани не бывал ты тогда, считай, что матушка родила тебя в счастливой сорочке!.. Ну, так далее слушайте, о деле… Мыслил Степан Тимофеевич выпросить у шаха свободные земли на какой-нибудь реке и там поселиться всем войском, чтоб вновь не попасть под суровую цареву руку. Однако ж царь московский успел уведомить шаха своей грамотой, список с которой Степану Тимофеевичу опосля передали тамошние подьячие за приличное золото. Ту грамоту Степан Тимофеевич читал при казаках, и вот ее слова: «Брату нашему Аббасу шахову величеству, своей персидской области околь моря Хвалынского велеть обереганье учинить, и таким воровским людем пристани бы нихто не давал и с ними не дружился, а побивали бы их везде и смертью уморяли без пощады…»

Никита потянулся к кружке, хлебнул глоток. По обе стороны рта обозначились глубокие морщины, которых Митька Самара ранее у него не примечал. И седина у Никиты на висках появилась преждевременно, не от прожитых годов, а от лихих дней на чужбине.

— И что же? Неужто шах послушал чужого государя? — спросил сотник Хомутов, косясь на подьячего. Тот ел жареную рыбу, глядя на смиренно сидящую около Никиты «персиянку» с русским, похоже, именем, и по давней служебной привычке ушами водил, словно заяц, выслушивая отдаленный лай гончих псов.

— Еще как послушался! — через силу сказал Никита Кузнецов. — Шах повелел атамановых посланцев, безоружных, схватить и предать лютой смерти… Только мы об этом уже спустя много дней прознали. Казаки никакой беды себе не чаяли, когда жители Решта и тамошние шаховы солдаты нечаянно грянули на нас боем… Многих мы оставили на улицах Решта, многих недосчитались, прибежав на струги… Только побитыми до смерти не менее четырех сотен. А многих кизылбашцы уволокли в неволю… Вот таков был ответ персидского шаха нашему атаману! — Никита еще одним глотком вина смочил перехваченное волнением горло, опустил глаза к столу и умолк.

— Ну и коварство в сердце персидского шаха! — с возмущением сквозь стиснутые зубы буркнул Оброська Кондак, приглашенный Митькой Самарой как хозяин их временного жилья. — Молод, а хуже пса цепного. Сколь раз так случалось — посланцев наших принимают в Исфагани, а потом пакости за спиною творят безбожные!

— У всех государей, должно, такое бесчеловечье в повадке, когда речь о черном люде заходит, — махнул рукой Михаил Хомутов, проявив крайнюю неосторожность в присутствии подьячего. Алешка тут же отметил эту фразу в своем сознании: по ней можно было кричать «Государево слово и дело» и тащить сотника в застенок!

— Эх, скорее бы домой! — Михаил глянул на раскрасневшуюся, улыбающуюся Лукерью и с затаенным вздохом подумал: «Как там моя Анница живет? И скоро ли увижу я свою русалочку?»

Никита, соглашаясь со своим сотником, согнул шею, что-то вспоминая, посидел молча, добавил то, что не успел досказать:

— Мы вот с Ибрагимом нашего походного атамана Ромашку из кизылбашской петли уже выдернули в бою на улицах Решта…

— Как же так — из петли? — взволновался Митька Самара и пустой кружкой о стол пристукнул. — Неужто удумали нехристи вешать российского казака? Вот жаль, меня там не было…

— Арканом за шею с ног сорвали, — уточнил Никита Кузнецов. — Аркан был к седлу привязан, вот кизылбашец и поволок Ромашку по камням. На счастье, Ибрагим был неподалеку, метнулся наперехват, аркан саблей пересек. А тут и я с казаками подоспел, отбили у псов шахских… Не один десяток голов ссекли, а своего есаула все же на струг укрыли, там и к жизни его воротили — горло крепко помяло арканом.

Михаил Хомутов, чувствуя в голове легкий хмель от выпитого вина, через стол улыбнулся смуглому Ибрагиму. Горец, слушая Никиту, изредка цокал языком, покачивал черноволосой кудрявой головой, шевелил, словно рысь, длинными густыми усами и вставлял, непривычно для слуха растягивая слова:

— Ка-ароший казак Ромаш! Цх, как барс злой! — Или, если речь шла о нем самом, смущенно разводил руками в длинных обшлагах: — Так нада была! Себя спасал, Ромаш спасал, на струг тащил в руках…

— Куда же вы из Решта бежали? — спросил Митька Самара, неосознанно жалея, что ему пришлось здесь биться со своими же, русскими стрельцами и казаками, а вот Никита из кизылбашского похода воротился со знатным дуваном. И серебра, надо думать, везет немало. Хватит и дом достроить, и скарбом да скотиной обзавестись.

«Только и заботушки теперь у Никиты, как с Лушей быть?» — усмехнулся про себя Митька, ибо знал, что дружок его не гуляет от своей Парани, каковой мужской грешок водится за ним самим. А он, Митька, повезет из тяжкого похода домой не серебро в награду за ратный подвиг, а глубокую, неизгладимую червоточину в сердце, что ухватил казацкого атамана на лютую казнь в воеводских застенках. И вина Максима Бешеного лишь в том, что тако же хотел сойти в море перекинуться боем с извечными врагами кизылбашцами.

Митька тяжело выдохнул, стряхнул невеселые думы, вновь вслушался в рассказ Никиты.

— Как малость пришли в себя от конфуза, повел нас Степан Тимофеевич к другому городу — Ферах-Абаду. И тамо помстили кизылбашцам такой же мерою — объявили жителям и тезикам, что пришли, дескать, казаки к городу торг вести. Сошли на берег с товарами, ден пять мирно менялись, кто чем успел обзавестись, а потом сделал атаман условный знак — двинул шапку со лба на затылок! Тут уж казаки маху не дали! Повелел нам Степан Тимофеевич брать как можно больше в плен знатных горожан, да тезиков, да военных начальников, чтоб потом обменять их на пленных товарищей. Ну, мы и похватали и тезиков, и их товары. В городке Ферах-Абаде на нас напал отряд шахских сербазов, не менее полутысячи, однако мы их побили, начальных людей побрали в полон. А бедных горожан и рыбаков — ни одной души не обидели, в том на атамане ни единого пятна нет!